15 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утром я поднялся рано, еще затемно. За окном шел мелкий снег, фонарь на углу покачивался под ветром, и желтое пятно света дрожало на заснеженной мостовой. Сестры еще спали — во всяком случае, из их комнаты не доносилось ни звука. Одевшись, я наскоро выпил чаю, который заварил себе сам, и принялся за тренировку. Привычная нагрузка позволила взбодриться, а в голове тем временем формировался план на день. Первым делом — в полицию. Милашина надо наказать, да и в целом желательно закрыть вопрос с ним так, чтобы больше не ждать от него каких-то угроз или проблем. Затем уже стоит поработать над картиной для Филатова. Уже среда, затягивать с этим делом не стоит, а то нарушу свое обещание завершить работу к воскресенью. Ну а потом уже должен и третий инженер прийти. Очень надеюсь, что с ним промашки, как с предыдущими, не выйдет.

До полицейского участка я добрался пешком за четверть часа. Благо было недалеко, да и прогуляться захотелось по улицам столицы. Участок помещался на первом этаже казенного здания; в узком коридоре пахло сырым сукном и дешевым табаком. Дежурный офицер, пожилой, с усами, пожелтевшими от курения, выслушал меня без особого интереса и указал на дверь в конце коридора. За дверью обнаружилась небольшая комната с письменным столом, за которым сидел пристав. Он был молод, лет тридцати, с пробором и аккуратно подстриженной бородой. На вид — человек, старающийся выглядеть значительнее своего положения.

Я представился, коротко изложил суть дела и положил перед ним заранее составленную бумагу — заявление о клевете, в котором значилось: дворянин Иван Сергеевич Милашин распространял обо мне и моих близких ложные сведения, а именно — утверждал, будто я против воли держу подле себя двух девиц. Я присовокупил к заявлению телеграмму от Волошина, подтверждавшую ложность его слов.

Пристав прочитал бумагу дважды, взглянул на телеграмму и хмыкнул.

— Милашин, — проговорил он, пробуя фамилию на язык, как пробуют незнакомое вино. — Что-то я о нем уже слышал.

— Он обращался в ваш участок со своей клеветой, может оттуда? — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Пристав задумчиво кивнул и записал что-то в журнале. Дальнейшая процедура много времени не заняла: офицер снял с меня короткие показания, переписал их набело и дал подписать. Я расписался. Он присыпал чернила песком, подул и закрыл журнал.

— Заявление принято, — сказал он. — Уведомим вас о ходе.

Выйдя на улицу, я постоял с полминуты на крыльце. Снег перестал идти, а ветер гнал по мостовой сухую крупку. На душе было спокойно. Не злорадно, а именно спокойно — как бывает, когда поступил правильно.

К съемной квартире я вернулся около десяти. Тихон доложил, что барышни позавтракали и отправились к модистке — вчерашний визит к барону, видимо, разбередил в них желание пополнить гардероб. Я велел подать завтрак, а сам прошел в гостиную, где в углу, у окна, стоял мой дорожный мольберт.

Вчера на работу над картиной не осталось ни времени, ни сил. Но сегодня именно с нее я решил начать свой рабочий день. Откладывать дальше — лишь повышать риск невыполнения своего обещания. Эскиз, одобренный Федором Алексеевичем, у меня имеется. Теперь нужно перенести все это на полотно.

Я разложил на столе кисти и краски и закрепил на мольберте лист акварельной бумаги — не холст, для акварели холст не годится. Бумага была хорошая, плотная, веронской выделки. Надо кстати будет Тихона отправить пополнить мою канцелярию, а то она к концу подходит. Рядом поставил банку с водой и чистую тряпицу.

Эскиз я приколол булавкой к верхней перекладине мольберта. Фрегат на нем был изображен в легком развороте, носом к зрителю. Три мачты, прямые паруса на фок- и грот-мачтах, косые на бизани. Корпус вытянутый, с чуть приподнятым баком. Филатов хотел именно этот ракурс — динамичный, но без излишней парадности.

Именно им я первым делом и занялся. Контур фрегата я прорисовал тонкой кистью, едва касаясь бумаги. Черный с добавлением капли сепии — не резко, а мягко, чтобы линия не спорила с будущей заливкой. Носовую часть я сделал чуть более детальной: бушприт, якорный клюз, планшир. Чуть позже, когда краска схватилась, я прошелся по корпусу полутонами: тень у ватерлинии, блик на скуле.

Работа пошла. Я перестал замечать время. Пальцы мои, все еще державшие форму пера после вчерашнего департамента и утреннего полицейского протокола, вспоминали кисть — чуть иначе, но тоже привычно.

За первый час я успел наметить мачты и паруса. Здесь требовалась осторожность: белила в акварели — вещь почти бесполезная, парус должен оставаться чистой бумагой. Я работал по краям, заливая тени в складках, а центральные части просто обходил кистью. Грот немного надувался ветром, фок был поставлен прямее. На бизани я сделал косой парус чуть приспущенным — так, как показывал мне когда-то отец на картинках из морского атласа.

За окном время стремилось к полудню. Завтрак уже остыл, а я так и не притронулся к нему — слишком был поглощен работой. Пальцы правой руки были в краске, тряпица промокла насквозь.

Закончив с прорисовкой судна, я перешел к фону. Небо заложил по мокрому — бледная синева с переходом в сероватый тон у горизонта. Пока бумага подсыхала, смешал на палитре морскую воду: синий кобальт с добавлением изумрудной зелени, чуть жженой сиены, чтобы убрать ядовитость. Море у фрегата должно быть не южное, не лазурное, а северное — холодное, с металлическим отливом. Я провел кистью несколько длинных мазков, оставляя ближе к горизонту более светлую полосу.

Через полчаса фон тоже был готов. Я отступил на шаг, оценил. Небо и море легли ровно, без грязи.

Еще раз отойдя от мольберта, я посмотрел на картину издали. Фрегат стоял на воде уверенно, в осанке его было достоинство — не парадное, а рабочее. Мне нравилось то, что получалось.

— Бурлып… — не выдержал мой желудок издевательства над собой.

Пора было остановиться. Да и краски должны как следует просохнуть, иначе следующий слой ляжет грязно. Мелкие детали — ванты, блоки, флаги, блики на воде — лучше оставить на завтра.

Вымыв кисти, я вылил воду, прикрыл палитру влажной тряпицей, чтобы краски высыхали постепенно, не растрескиваясь и не растекаясь, и наконец отправился утолить свой голод. Завтра с утра надеюсь, я меня получится закончить картину и отослать ее Филатову с посыльным. А через час-полтора уже должен и инженер прийти.

И пока есть время, следовало вернуться мыслями к главному делу, ради которого я, собственно, и задержался в Петербурге.

Я прошел к письменному столу, выдвинул ящик и достал папку с материалами по Саратовской губернии. Таблицы, которые я заполнял в статистическом департаменте, лежали сверху — аккуратно исписанные листы с колонками цифр. Я пробежал их глазами. Данные по количеству уездов, помещиков, крестьянских душ были на первых листах. Дальше шли сведения по урожайности за последние пять лет, количество тяглового скота на двор, число ремесленных заведений по уездам — это тоже все было здесь. Прянишников снабдил меня сводками МВД за прошлый год, и я выписал оттуда все, что могло пригодиться.

Но этого было мало. Губернские отчеты, присланные в столицу — бумага, которая проходит через десяток рук, прежде чем лечь в министерскую папку. Цифры в них причесанные, обобщенные, без той шероховатой местной правды, которая видна только на месте. Мне нужны были сведения, которых в министерских сводках не держат: состояние почт и дорог между уездами, речные переправы, количество мельниц и кузниц в каждой волости, средние цены на подрядные работы, списки отхожих промыслов. Без этого моя версия реформы останется кабинетной фантазией, а не практическим документом.

Я взял чистый лист и карандаш и начал составлять список недостающего. Писал столбиком, чтобы было нагляднее:

1. Число и состояние мостов на почтовых трактах.

2. Судоходность рек в границах губернии — пристани, переправы, паромы.

3. Число кирпичных и лесопильных заводов.

4. Цена наемного труда в уездах — поденная и помесячная.

5. Урожайность десятинной пашни за 1858 год отдельно по культурам.

6. Данные по отхожим промыслам — куда уходят и на какой срок.

7. Состояние сельских училищ, если таковые имеются.

8. Волостные центры — расстояние до ближайшей железной дороги или судоходной реки.

Я отложил карандаш и перечитал список. Получалось обстоятельно. Если губернатор или его чиновники отнесутся к запросу серьезно, через две-три недели у меня будет полная картина. Но именно в этом и состояла загвоздка. Бумага, подписанная рядовым чиновником из статистического департамента — это одно. Бумага, отправленная по протекции Юрия Федоровича Самарина, за подписью самой Елены Павловны — совсем другое. И Самарин мог убедить ее такую подпись поставить. Одна телеграмма от лица Ее Высочества — и мой запрос не ляжет под сукно в приемной, а будет исполнен в кратчайший срок. Или выданный мне гербовый лист способен помочь убедить служащих телеграфа сделать нужную пометку, кто отправитель? Нет, надо действовать наверняка.

Я посмотрел на часы. Шел четвертый час пополудни. Еще не поздно отправить Тихона, чтобы договориться о встрече на сегодня вечером. Или приехать к Самарину без предупреждения? Так-то я должен показывать ему, как идет моя работа. Да, пожалуй загляну к Юрию Федоровичу без дополнительного уведомления.

Я уже прикидывал, как построю разговор с Самариным, когда в прихожей постучались в дверь. Я слышал, как Тихон пошел открывать, и через минуту в гостиную вошел человек, которого я ждал с особым нетерпением.

Виталий Степанович Костович оказался мужчиной лет сорока, среднего роста, сухощавым, с коротко стриженной бородой и живыми, внимательными глазами. Одет он был скромно, но опрятно: простой темный сюртук, стоячий воротничок, в руках — потертый кожаный портфель.

— Костович, — представился он, пожимая мне руку. Крепко, но без нажима. — Вы изволили пригласить меня для беседы о найме.

Предложив ему присесть, я велел Тихону подать чаю и вернулся к столу. Список недостающих сведений я отложил в сторону — теперь он подождет.

Сев напротив инженера, я собрался с мыслями и начал с самого главного. Пересказывать всю историю с нуля не имело смысла, поэтому говорил я коротко: есть идея двигателя внутреннего сгорания, я заверил ее у стряпчего, но некий человек — фамилию я не стал называть — пытается перехватить разработку и запатентовать ее раньше меня, для чего уже изготовил рабочий прототип.

Костович слушал, чуть склонив голову набок. Пальцы его лежали на портфеле спокойно, не барабанили, не теребили застежку — очевидно, профессиональная привычка человека, который работает руками и умеет их держать в покое.

Когда я закончил, он помолчал несколько секунд, а потом заговорил. Голос у него оказался глуховатый, с едва заметным южным выговором.

— Позвольте прямо, Роман Сергеевич. Со стороны ваши слова выглядят так, будто это вы хотите украсть чужую идею.

Вот такого поворота я вообще не ожидал и удивленно вскинулся, желая возразить. Но мужчина поднял ладонь — не резко, а успокаивающе, как поднимают руку люди, чтобы им позволили закончить речь

— Прошу меня дослушать. Я не говорю, что вы врете, но впечатление с ваших же слов создается то, которое я вам описал. Но давайте примем: у вас есть общая концепция. Словесное описание, пусть и заверенное у стряпчего. А у вашего соперника, как вы говорите, уже имеется прототип. Действующий образец. Для ведомства, оформляющего привилегии, это два совершенно разных веса. Одно дело — бумага с идеей, другое — работающая машина. У вас есть документальные доказательства, что идея изначально была вашей? Не описание самого принципа работы устройства, а нечто, что можно предъявить и сказать: этот принцип был придуман мной задолго до его воплощения в металле моим соперником?

Я открыл рот… и закрыл. Доказательств у меня не было. Так-то для Лисова я описывал идею на бумаге, но она нигде не была заверена. Точно указать на дату ее написания невозможно. Это если Николай ее вообще не выкинул. Свидетелей нашего разговора тоже не было. Телеграмма от моего отца с его предупреждением? Она ничего не доказывает. Хотя-я… папа в ней ведь не говорил, какую конкретно идею у меня хочет своровать Лисов. То есть, будь идея не моей, я бы ничего из той телеграммы не понял и суетиться не стал. Как косвенное доказательство — сойдет, но черт его знает, получится ли на этом построить доказательную базу в суде, если дойдет до него. И получается… что Костович прав. У меня нет твердых доказательств, что это не я вор, а Лисов.

Я почувствовал, как внутри что-то обрывается — то самое чувство, когда под ногами вдруг оказывается пустота.

Инженер, видимо, заметил мое замешательство. Он посмотрел на меня внимательно — не с жалостью, а с профессиональным интересом, как смотрят на механизм, в котором обнаружилась неисправность и теперь нужно понять, можно ли его починить. Что-то в моем лице, должно быть, убедило его в моей искренности. Да и молодость моя, вероятно, сыграла свою роль — перед ним сидел молодой юноша, который явно не был прожженным дельцом, привыкшим воровать чужие изобретения.

— Я вам верю, — заговорил он. — Вы искренне убеждены, что идея ваша, и, возможно, так оно и есть. Но одной убежденности для вашего спора мало. Нужен другой подход.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня уже иначе — с прищуром, в котором читалась какая-то мысль.

— Если вы — автор идеи, то можно предположить, что хорошо умеете их генерировать. Этот двигатель внутреннего сгорания — ведь явно не рядовая вещь. Такое не каждый день предлагают. А что, если не пытаться доказать первенство в том, что уже почти украдено? Почему бы не выдать что-то еще?

— Что-то еще? — переспросил я.

— Доработку. Усовершенствование. Возьмите тот же двигатель — можно ли его улучшить? Не просто повторить то, что уже есть у вашего соперника, а сделать шаг дальше? Если вы способны родить одну свежую идею, стало быть, можете родить и вторую. Такую, которая перекроет первую. Тем более в уже известной вам сфере.

С одной стороны он предлагал выход, а с другой — так построил разговор, словно проверял меня и мои слова. Но я не стал обращать внимания на его недоверчивость и ухватился за его предложение. Усовершенствовать. Шаг дальше. Мысль заработала быстро, перебирая варианты. Один цилиндр — это то, что я уже описал. Но двигатель внутреннего сгорания не обязан быть одноцилиндровым. Более того, в будущем большинство двигателей имеют больше одного цилиндра. Так что, если…

— Позвольте уточнить, — сказал я, подавшись вперед. — Если двигатель будет не с одним цилиндром, а, скажем, с двумя — это будет считаться новым изобретением?

Костович покачал головой.

— Простое масштабирование — нет. Поставили два цилиндра вместо одного, а все остальное то же самое? Ведомство, заверяющее привилегии, не признает это за новшество. Принцип тот же, конструкция та же — просто деталей вдвое больше. Это не изобретение, а размножение.

Он сделал паузу, потер переносицу — видно было, что он подбирает слова.

— Но есть и другой случай. Допустим, вы хотите сделать двухцилиндровый двигатель внутреннего сгорания, и для этого вам приходится изменить сам концепт. Иначе он просто не заработает. Скажем, цилиндры нужно расположить не рядом, а под углом. Или подача смеси в них происходит по-разному. Или потребуется новый способ синхронизации. Вот тогда — да. Тогда вы получаете принципиально иное решение, и это можно оформлять, как самостоятельное изобретение. И тогда уже неважно, когда ваш соперник оформил свою привилегию. Понимаете?

Я понимал. И в памяти уже начали всплывать виды двухтактного двигателя из будущего V-образной конструкции. Два цилиндра, расположенные под углом друг к другу и работающие на общий коленчатый вал. В моем времени это было известно как один из первых шагов в развитии ДВС, и такая компоновка оказалась удачнее одноцилиндровой. Здесь, сейчас, этого еще никто не придумал.

— Если я опишу двухцилиндровый двигатель с цилиндрами, расположенными под углом, и с синхронизацией их работы — это будет новым изобретением? — спросил я медленно, уточняя, правильно ли понял слова инженера.

Костович впервые за весь разговор улыбнулся. Уголками губ, сдержанно.

— Будет, — сказал он. — Если вы предложите не просто «два вместо одного», а покажете, как именно их нужно соединить, чтобы они работали. И это действительно серьезная инженерная задача. Я бы взялся за нее с интересом.

Он выдержал паузу, что-то прикидывая про себя.

— Работа займет не меньше месяца. Примерно столько же, сколько вам называл Шпаковский, — на этих словах я понял, что он знаком с Владиславом Богдановичем, и вероятно очень тесно, раз знает о ходе нашей с ним беседы. — Сделать чертежи, рассчитать синхронизацию, изготовить опытный образец. Раньше — не выйдет, если делать на совесть. А вы, как я понимаю, хотите именно этого.

Я кивнул. Месяц — это было вдвое больше, чем мне хотелось бы, но после всего услышанного я понимал: быстрее не получится ни у кого из честных инженеров. И месяц на двухцилиндровый двигатель — это даже хорошо. За это время я успею собрать данные по Саратову и спокойно поработать над реформой, больше не думая о Лисове и его поступке. Пусть бог будет ему судьей.

Костович тем временем добавил — спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся:

— И вот еще что, Роман Сергеевич. Если у вас есть связи или покровитель — кто-то, кто может помочь не с самой привилегией, а с ее практическим внедрением — было бы нелишне его подключить. Привилегия сама по себе — это бумага. А бумага начинает работать, когда на нее обращают внимание нужные люди. Внедрение двигателя в какой-нибудь действующий механизм, хотя бы в порядке опыта — вот что даст вам настоящий приоритет. Не на бумаге, а на деле. Если есть такой человек — задействуйте.

Первым делом на ум пришел адмирал Краббе. Адмирал заинтересован в модернизации флота. О его желании перевести весь флот на паровики известно всем. И технические новинки он одобряет. Вот только… мой двигатель для флота будет слишком маломощным. Может Николай Карлович с интересом на него и посмотрит, но внедрять не станет. Сочтет чересчур слабым. То, что мощность можно будет в будущем поднять — другой вопрос. И это будет уже иной двигатель, а не тот, что я сейчас смогу предложить. Мысль тут же вильнула на другую влиятельную персону — Великая княгиня Елена Павловна. Тихон мне рассказывал на следующий день, как мы посетили ее салон, как она крутилась вокруг моей кареты. Какие у нее были горящие глаза, когда она смотрела на придуманную мной печку, а потом отдала приказ своему слуге поставить такую же ей в карету. И раз она тоже не чужда новинкам, то явно заинтересуется новым двигателем. Особенно, если я сам найду ему практическое применение — например, ставить в те же кареты вместо лошадей. Самобеглые коляски! Из истории я знал, что по этому пути люди в любом случае пойдут. Это была мысль на будущее, однако, мысль стоящая. Получить патент, потом с тем же Костовичем, да и Шпаковского можно привлечь, раз уж они, как выяснилось, знакомы, создать прототип автомобиля — и вот с ним и идти к Ее Высочеству! Месяц на двигатель. Еще месяц — на создание прототипа автомобиля. И перед отъездом я смогу застолбить за собой первое место в открытии автомобильного дела в империи, и наверное даже в мире!

— Такой человек есть, — сказал я инженеру, вернувшись из собственных размышлений. — И я к нему обращусь, когда у нас будет что показать. И вот еще что… — подумав, добавил я решительно. — Раз с меня только идея, а с вас — техническое воплощение, то считаю, будет правильным оформить совместную привилегию.

Так я надеялся окончательно переманить инженера на свою сторону, чтобы он не пытался действовать у меня за спиной.

Не откладывая, я тут же стал рисовать схему работы двигателя. В общих чертах, без всяких допусков, указаний материала и размеров. Только общий принцип. В конце не удержался и добавил строчку о необходимости использовать в качестве топлива бензин. Не зря именно он станет в будущем основным топливом для такого типа двигателей, а не широко использующийся сейчас керосин.

Костович удовлетворенно посмотрел на схему и кивнул. Затем он поднялся со стула, взяв портфель и положив в него бумагу. Руку он пожал мне крепко, по-деловому — без лишних слов, но с тем особым выражением во взгляде, которое бывает у людей, решивших для себя, что дело стоящее.

— Тогда за работу, — сказал он просто. — Я пришлю чертежи на утверждение через неделю. А через месяц, надеюсь, покажу вам действующий образец.