14 декабря 1859 года

Царицын. Дом Михайловых

Вот уже второй день Борис Романович обдумывал шантаж Кулакова, оформленный под «деловое предложение».

Вспомнилось лицо Арины тем вечером за ужином. Какие панические взгляды она бросала на отца, но так и не решилась подойти и о чем-то спросить. Узнала, выходит, кто к нему приходил? Или с самого начала ведала, да не говорила? Тут мужчине оставалось лишь гадать. Звать дочь на серьезный разговор в нынешнем состоянии было бы недальновидно. Не сдержится, наговорит ей гадостей, а та точно нрава своего не сдержит. Опять глупость какую выкинет. И Кулаков этим тут же воспользуется.

Борис Романович судорожно искал выход. И пока выходило скверно. Да, он дал купцу прямой отказ и пообещал обратиться в полицию, едва речь зашла о краже из казны. Тут и думать нечего: таких предложений порядочному человеку не делают, а если делают — ответ обязан быть именно таким. Однако истинная причина его возмущения лежала глубже.

Кулаков, кажется, искренне не понимал, что предлагает дворянину заняться торгашеством. Он, купец второй гильдии, привык мерить все пользой от оборота и, вероятно, считал, что оказывает Михайлову услугу. Его логика читалась просто: есть товар, есть покупатель — отчего бы не встать промеж них и не взять свой процент? А то, что Михайловы числятся в дворянских книгах губернии, для него — всего лишь еще одно обстоятельство, которое надо учесть, вроде качества таможенной бумаги. Нет, Борис Романович вовсе не из тех ревнителей старины, кто убежден, будто дворянин может жить только с земли или жалованья. Времена действительно меняются, Михайлов и сам это видел. Все больше дворян заводят мануфактуры, участвуют в пароходных компаниях, вкладываются в подряды. Правда, и тут споров достаточно, но разумные люди сходятся на одном: капиталом участвовать можно, а вот лично стоять за прилавком — нет. Управлять должен нанятый человек. На том и строился тот же проект с массажным салоном. Сам Михайлов, Зубова и Винокуров внесли деньги, отдали приказ строить помещения, использовали свои связи, но входить в тонкости лечебного дела и принимать посетителей будет специально подобранный управляющий и иной персонал. Они же будут лишь числиться владельцами, просматривать отчеты раз в квартал, и никто не скажет, что Борис Романович обменял честь на злато.

А Кулаков предлагал мужчине адресовать товары напрямую дворянам — будто Михайлов лавочник, который зазывает покупателей. Даже мысль об этом заставляла челюсти сжиматься. И все же угроза его была слишком серьезной, чтобы просто выставить купца за дверь и забыть. Он ударил точно: Арина. Если дочь не выйдет замуж и не родит Борису Романовичу внуков, род Михайловых прервется. Он не блефовал. Связи у Кулакова такие, что брак можно расстроить, даже не подходя к церкви близко. Он намекнул на это с сытой, спокойной уверенностью человека, который не привык получать отказов.

Полиция? Михайлов пригрозил не подумав. Во-первых, контрабандой занимается не она, а Отдельный корпус жандармов. Полиция, может, и взяла бы заявление, но дальше бумагу передали бы по инстанции, и в итоге она все равно легла бы на стол синим мундирам. Во-вторых, идти к жандармам добровольно — для дворянина его положения это едва ли не хуже, чем самому встать за прилавок. Сотрудничество с ними перетолкуют на все лады, репутация не выдержит. Значит, полиция и жандармы отпадают.

Михайлов встал, прошелся к окну и, глядя на мокрый от подтаявшего снега двор, попытался сосредоточиться. Он считал себя опытным интриганом, но такого нахальства от Кулакова не ожидал. А следовало бы. Купец, который сдружился с османами и годами водит грузы через таможню, не может быть иным. Сама эта дружба, да еще во время непростых отношений с Портой, уже говорит о дерзости и ловкости. Другой бы сто раз попался и сидел в долговой яме или где похуже.

Пальцы отбили по стеклу быструю дробь. Нужно либо соглашаться, либо заставить Кулакова отказаться от его затеи. Согласиться Михайлов не мог по чести, да и по расчету — Александр Иванович посадил бы мужчину на крючок надолго. Значит, оставалось искать рычаг. Он сам, по купеческой самоуверенности, подсказал Михайлову направление: суда, которыми идет контрабанда. Очевидно, что занимается он этим не первый год и маршрут отлажен. Логичный ход — пойти к начальнику порта и сказать, что тот «мышей не ловит». Но тут же закралось сомнение: а что, если начальник порта сам в доле? Тогда Михайлов придет прямо на поклон к сообщнику Кулакова, и купец окажется предупрежден. А затем и ударит, пока Борис Романович будет в полном спокойствии.

Мужчина вернулся к столу, взял карандаш и повертел в пальцах. И вдруг память выудила фамилию. Скородубов. Человек, которого еще недавно проверял сам адмирал Краббе. Офицер, которого посадили под домашний арест по ложному навету, но не за контрабанду. Если бы Скородубов возил что-то незаконное, адмирал бы его уже давно вывел на чистую воду и передал следствию. А раз после проверки его отпустили, да еще и адмирал лично ему руку жал и благодарил за службу, значит, совесть его чиста. И он точно знает порт изнутри: кто из офицеров честен, кто берет мзду, кто закрывает глаза на посторонний груз. Вот кого Михайлов должен расспросить.

Мысль начала оформляться окончательно: через Скородубова Михайлов получит факты, которые позволят прижать Кулакова к ногтю. Не докладом жандармам, а тихим предупреждением: или ты оставляешь все планы насчет меня и Арины, или те самые факты попадают к «кому следует». Торг с купцом претил Борису Романовичу, но другого пути он не видел.

Михайлов вернулся за стол и сел за бумагу. Завтра с утра надо навестить капитана.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

За завтраком я заявил сестрам, что вечером мы идем в гости. Анна отложила ложку, Настя подняла глаза от чашки — обе смотрели выжидательно.

— Вы идете со мной, — ответил я на их немой вопрос. — Да, к тому самому барону Корфу, с которым мы познакомились у Великой княгини. Он приглашал, а я дал слово.

Анастасия переглянулась с сестрой, и через секунду обе уже говорили разом — о том, что новые платья не готовы, что перешивать прошлогоднее поздно, а выйти в чем попало перед бароном немыслимо. Я слушал их перебивающиеся голоса, допивал чай и ждал паузы.

— До вечера время есть, — сказал я, поднимаясь. — Что-нибудь придумаете.

В прихожей меня уже ждал вернувшийся от Мусоргского Тихон. Я вручил ему новую короткую записку, уже для Корфа — всего несколько строк: что с радостью принимаю приглашение и буду не один, а с двумя барышнями, с которыми он имел удовольствие видеться в салоне Елены Павловны. Парень тихонько и незаметно от меня, как он думал, вздохнул и вышел. И чего ему не нравится? Ездит сам по себе в разные концы столицы. Будет, что потом дома рассказать. Перед его уходом, я напомнил ему, чтобы он меня забрал из департамента потом.

Из комнат доносился взбудораженный шепот сестер — кажется, они уже перебирали все, что висело в шкафу. Я усмехнулся и вышел из дома. Мне надо закончить сбор сведений, чтобы перейти к следующему этапу в своей работе. И наняв извозчика, я отправился работать.

В статистическом департаменте стояла привычная тишина, нарушаемая только шорохом бумаг и редкими шагами чиновников в коридоре. Прянишников уже ждал, подготовив мне стол — стопка губернских отчетов, сводные ведомости за прошлый год. Я сел и углубился в цифры. К полудню я закончил заполнять свою таблицу и отложил перо — пальцы покалывало с непривычки, а под ногтями правой руки въелись чернила.

«Вот так и стану похож сам на местного писаря», — мысленно усмехнулся я.

Искать для обеда столовую или ресторан я не стал и к двум часам вернулся на съемную квартиру. Еще с порога заметил в гостиной незнакомое пальто на вешалке — значит, посетитель уже здесь. И я даже догадывался, кто это может быть.

В гостиной на стуле с прямой спиной сидел человек лет тридцати пяти, с густыми, зачесанными назад волосами и небольшой бородкой. Одет опрятно, но без щегольства: сюртук темный, воротничок свежий, однако рукава чуть потерты. Настя, развлекавшая его разговором, пока меня нет, тут же с облегчением попрощалась с мужчиной и упорхнула в спальню. У нее важное дело — подготовка к вечернему визиту, а тут отвлекаться приходится!

Незнакомец поднялся при моем появлении и поклонился с достоинством.

— Огнеслав Сидорович Костомаров, — представился он. — Инженер-механик. Вы изволили пригласить меня для беседы.

Как я и думал, это оказался второй инженер, которого я пригласил для беседы. Ответив ему приветствием, я предложил присесть. Не вести же собеседование стоя.

Разговор я повел так же, как со Шпаковским: коротко обрисовал задачу — двигатель внутреннего сгорания нового типа, работающий не на пару, а на воспламенении смеси внутри цилиндра. Упомянул про то, что идею заверил у стряпчего, а сейчас мне нужно ее воплощение в металле для дальнейшего получения привилегии. Костомаров слушал внимательно, изредка кивая, и когда я закончил — заговорил быстро и уверенно.

— Понимаю принцип, — сказал он. — И скажу прямо: за две недели управлюсь. Чертежи и опытный образец. Никаких затруднений.

Это было замечательно. Две недели — это было ровно то, что мне нужно. Но уж слишком легко он это сказал. Шпаковский — человек осторожный и честный — называл месяц. Передо мной сидел либо рисковый человек, либо дилетант, не осознающий масштаб задачи, либо… Вот это последнее «либо» я и решил для начала проверить.

— Вы понимаете, — сказал я спокойно, — что работа будет идти по договору. Я приглашу стряпчего, составим бумаги, и тогда приступим.

Костомаров переменился в лице. Не сильно — бровь дернулась, улыбка стала чуть натянутой.

— Стоит ли тратить время на формальности? — спросил он почти мягко. — Я человек слова, Роман Сергеевич. Пожмем руки — и довольно. Стряпчий только затянет дело.

И вновь в моей голове прозвучал голос Шпаковского — его спокойное предупреждение о проходимцах и дилетантах, которые берутся за работу, ничего в ней не смысля. Я посмотрел на Костомарова: уверенная поза, быстрая речь, готовность обещать то, что нужно заказчику. Ни одной заминки. Ни одного вопроса о деталях, которые всякого толкового механика заставили бы призадуматься. Да еще и это желание избежать составления честного договора. Если он и дальше продолжит упрямиться…

— И все же я предпочитаю договор, — сказал я ровно, стараясь не выдать появившейся недоверчивости. — Дело серьезное, деньги немалые. Заверенная бумага — защита для нас обоих.

Костомаров вздохнул. Потом покачал головой с выражением оскорбленного достоинства.

— Что ж, — проговорил он, поднимаясь, — вижу, доверия ко мне нет. Сожалею. В таких условиях я работать не стану.

Он поклонился коротко, взял пальто и вышел, не оглянувшись. Хлопнула входная дверь.

Я остался стоять посреди гостиной. Проходимец. Скорее всего — проходимец, но доказательств у меня не было, только чутье. Вслух обвинять его я не стал бы — пустая трата времени. И даже к лучшему, что он вот так ушел. Оставался последний кандидат, третий инженер, которому я назначил встречу на завтра. И теперь вся моя надежда была только на него.

Когда за Костомаровым закрылась дверь, я еще с полминуты стоял посреди гостиной, глядя на пустой стул, с которого он только что поднялся. Мысль о завтрашнем кандидате была слабым утешением — слишком уж хотелось решить дело с инженером сейчас, а не откладывать.

В дверь постучали. Вошел Тихон, держа в руке сложенный листок.

— Телеграмма, Роман Сергеевич. Почтовый служащий принес четверть часа назад. Я не стал вас тревожить, пока вы с инженером говорите, и сам расписался.

Взяв листок, я с интересом его развернул, кто это мне на этот раз весточку прислал?

«От Волошина», — заметил я подпись и собрался. Пробежал глазами строки… И облегченно выдохнул. Волошин сообщал, что запрос из Петербурга уже был и его проверили, но никакого дела против меня в Царицыне не заводилось и не значится. Все чисто. О чем и в столицу Шаповалов отписал.

Я перечитал телеграмму дважды. Потом опустился на стул — тот самый, где сидел инженер — и усмехнулся. Милашин блефовал. Или сам заблуждался, считая, что дело решенное. Строил из себя мнимого спасителя, грозил полицией — а за душой у него не было ничего. Только домыслы, в которые он сам поверил и пытался убедить в том остальных.

Первой мыслью было плюнуть и забыть. Но я вспомнил лица сестер в тот день у Туляковских бань — их страх, растерянность. Вспомнил, как Настя вцепилась мне в рукав, а Анна смотрела на Милашина с ужасом, не сомневаясь, что его слова — правда. И понял, что просто забыть не выйдет.

В памяти всплыла история, когда меня вот также оклеветали. Когда еще летом Канарейкин обманул Скородубова и тот примчался ко мне с обвинениями в воровстве и обмане. Потом-то все выяснилось, а там и у меня с Настей отношения начались, и я хотел плюнуть на клеветника. А вот Скородубов прощать Канарейкина не захотел. И подал на того заявление в полицию о клевете. Закончилось в итоге все моим знакомством с Борисом Романовичем и выплаченной Канарейкиным компенсацией.

А что, если повторить этот маневр? Подать на Милашина в суд за клевету. Не ради денег, конечно. Ради того, чтобы охладить его пыл. Судебное дело, даже начатое, заставит его понервничать. А если присовокупить требование возмещения ущерба — так и кошелек у него потрясти не грех. Может, тогда одумается и перестанет разбрасываться угрозами.

Я посмотрел на часы. До выхода к Корфу оставалось чуть больше часа — надо было привести себя в порядок и дождаться сестер. Посещение полицейского участка я решил отложить на завтрашнее утро. Сперва — визит к барону, а уж потом — правосудие.

Квартира, которую снимал Корф, находилась на Литейном. Дом не новый, но добротный, с широкой лестницей и газовыми рожками в подъезде. Мы поднялись на второй этаж. Настя поправляла манжету, Анна оглядывала лепнину с таким видом, будто приценивалась. Обе надели лучшее из того, что нашлось в шкафу, и, надо признать, смотрелись очень достойно.

Дверь открыл сам барон. Он был в домашнем сюртуке темно-синего сукна. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, и как я знал — еще не женатый. Улыбнулся широко, поклонился сестрам, мне пожал руку крепко, по-свойски.

— Проходите, господа. Ужин почти готов, а пока могу предложить чай или что покрепче.

Гостиная, куда он нас провел, была обставлена просто: диван, несколько кресел, круглый стол, книжный шкаф у стены. Никаких портьер с кистями и бронзовых канделябров — сразу видно, человек живет здесь временно и не гонится за столичным лоском. На столе лежала раскрытая книга, рядом — стопка бумаг с пометками на полях.

— Вы, кажется, из Екатеринославской губернии, — припомнил я наш разговор в салоне, усаживаясь в кресло. Сестры расположились на диване. — Долго еще в Петербурге задержитесь?

— Именно так, — Корф сел напротив, отвечая на первый вопрос. — Имение у меня там, в Александровском уезде. Нет, скоро уже думаю отбыть. Потому и прислал вам письмо. Если помните, в Петербург я приехал по делам, связанным — хоть и не напрямую — с подготовкой крестьянской реформы. Потому и позвал вас. Как я слышал, вы тоже к этому делу теперь имеете некое отношение.

Он сделал паузу, давая понять, что это не простая светская беседа, а предмет, который его глубоко занимает. Анна чуть подалась вперед; Настя, наоборот, откинулась на спинку дивана, но взгляд держала внимательный.

Тут служанка принесла нам чай, спросив попутно, где накрывать стол — на кухне или в гостиной. Барон махнул рукой, указывая на стол неподалеку от нас, и вернулся к разговору.

— Дело в том, — продолжил Корф, — что я довольно близко знаком с Юрием Федоровичем Самариным. Познакомились мы еще когда я служил в департаменте юстиции, и с тех пор переписываемся. В салон Великой княгини я попал именно по его протекции. Самарин — человек, глубоко убежденный в том, что освобождение крестьян невозможно без просвещения. И я с ним полностью согласен.

Он взял со стола одну из бумаг, повертел в пальцах и отложил.

— Когда я приехал в свое имение после долгого отсутствия, то обнаружил, что большинство крестьян либо вовсе неграмотны, либо едва разбирают по складам. Священник при храме ведет занятия для детей — но, во-первых, нерегулярно, во-вторых, дальше Псалтири и часослова дело не идет. И это меня, признаться, поразило. Люди живут на земле, обрабатывают ее, платят оброк, а подписать собственное имя не могут.

Тут я его понимал. Сам столкнулся с тем же на своих землях.

— Вы хотите это исправить, — утвердительно сказал я.

— Хочу, — Корф кивнул. — Но те меры, которые сейчас обсуждаются — передача начального обучения в ведение приходов с расширением их полномочий в этом вопросе — меня не устраивают. Священник и так занят службами, требами, хозяйством. Ждать от него систематического преподавания наивно. Нужны отдельные школы. Со своими учебниками, с учителями, которые понимают, чему и зачем учат.

— Свои учебники? — переспросила Анна.

— Именно, — барон повернулся к ней. — Азбука, начальная арифметика, краткие сведения по географии и истории — все, что нужно крестьянскому мальчику, чтобы со временем стать, к примеру, работником на фабрике или приказчиком. Отмена крепостного права откроет перед крестьянами новые горизонты, но они не сумеют ими воспользоваться без соответствующего образования, и тогда нет большого смысла — получили они свободу или нет. Существующие пособия для гимназий здесь не годятся — они для другого круга писаны. Я хочу составить собственный курс. Небольшой, ясный, применимый к деревенской жизни.

Служанка закончила накрывать стол, и мы пересели за него. Но разговор наш прервался ненадолго. Даже и не прервался вовсе — Николай Александрович продолжил говорить, изредка черпая ложкой суп.

— Самарин меня в этом начинании поддержал, — рассказывал он. — Он тоже заметил, что после освобождения крестьянам придется как-то устраивать свою жизнь. Кто-то останется на земле, но многие ведь пойдут в города, на фабрики, на стройки. Империи нужны рабочие руки — но не просто руки, а с головой. Даже на заводе надо уметь прочесть чертеж, записать расчет, понять инструкцию. Без этого — только черная работа, а это путь в никуда.

Я слушал Корфа и чувствовал, как его слова ложатся на мои собственные мысли — те, что я вынашивал последние дни. Предприятия, которые я планировал создать в Саратовской губернии в рамках моей версии реформы, требовали грамотных рабочих. Заводы требовали не темного человека с сохой, а грамотных специалистов. Даже на самом низком уровне нужна дисциплина и понимание технического процесса. Школа, о которой говорил барон, была не просто богоугодным делом, а практической необходимостью.

— Позвольте спросить, — сказал я, положив ложку и взяв чашку с чаем. — Какими вы видите школы на практике? В Саратовской губернии, например. У меня там есть определенные интересы, и я хотел бы понять, что можно сделать.

Корф оживился. Служанка стала убирать грязную посуду и по его приказу принесла ему чистый лист бумаги с карандашом. Он начал рисовать на нем схему — быстро, увлеченно.

— Школа, на мой взгляд, должна быть привязана не к приходу, а к волости, — заговорил он. — Одна на несколько деревень. Учитель — человек со стороны, подготовленный, на жалованье. Занятия — с октября по март, когда полевых работ нет. Три зимы подряд — и крестьянский мальчик, приходя в школу, получает минимум: чтение, письмо, счет до дроби, основы Закона Божьего. Этого достаточно для начала. Дальше — если способен — можно отправлять в уездное училище.

— А девочки? — спросила Настя, и я по ее тону понял, что вопрос для нее важен.

— О девочках пока говорить трудно, — Корф развел руками. — Но я убежден, что со временем — да. Женщина, которая ведет хозяйство и растит детей, тоже должна быть грамотной.

Анна тихо сказала сестре что-то одобрительное. Настя кивнула.

— Если говорить о Саратовской губернии, — продолжил я, — то там, на мой взгляд, школу стоит размещать не в глухой деревне, а ближе к уездному центру. Чтобы выпускник мог при желании продолжить обучение или сразу найти место. Кроме того, я планирую закладывать там предприятия — пока не готов говорить о деталях, но скажу так: мне нужны будут люди, способные работать с механизмами. И школа, о которой вы говорите, стала бы для меня прямым подспорьем.

Корф отложил карандаш и посмотрел на меня с интересом.

— Я рад, что не ошибся в вас, Роман Сергеевич. Значит, вы готовы меня поддержать, несмотря на загруженность?

— Одно другому не мешает, — ответил я. — Если изначально прописать в моей версии реформы не только закладку предприятий, но и создание ваших школ, в которых будут обучаться будущие работники, то это уже комплексный подход. Такое будет принято с гораздо большим энтузиазмом. Да и крестьянин, который научится читать и считать, на фабрике принесет больше пользы, чем неграмотный батрак. Империя от этого только выиграет.

Сестры слушали внимательно, но я видел, что подробности школьного устройства их занимают меньше, чем общая картина. Настя переводила взгляд с меня на Корфа, явно радуясь тому, что разговор идет мирно и содержательно. Анна изредка задавала короткие вопросы — о том, где живут учителя, кто будет платить за учебники — и, получив ответ, снова умолкала. Чувствовалось, что тема для них новая, но небезразличная.

Мы проболтали с Николаем Александровичем до позднего вечера и расстались весьма довольные друг другом. Время определенно было потрачено не зря!