15 декабря 1859 года

Петербург

Я приехал в Михайловский дворец к шести вечера, искренне надеясь, что Юрий Федорович окажется на месте.

Мне повезло. Не только в том, что Самарин никуда не ушел по делам, но и что лакеи на входе меня узнали и не стали гнать. А ведь про эту возможность я даже не подумал. Только когда слуги дворца попросили меня подождать, пока они доложат о моем визите, такая мысль пришла мне в голову.

В кабинете Самарин оказался один, без князя Черкасского. На подоконнике лежала стопка губернских ведомостей, придавленная медным пресс-папье. На письменном столе — никакого порядка, но и хаоса не было: скорее, рабочий развал человека, который знает, где что лежит. Пахло папиросным дымом и чуть-чуть — типографской краской. Самарин указал мне на стул, сам сел напротив, не за стол, а сбоку, закинув ногу на ногу, тем самым дав мне понять, что можно говорить без официоза.

— Как вы понимаете, — начал я после приветствий, — я к вам не просто так. Мне есть уже что показать.

Я выложил перед ним бумаги. Сводку по Саратовской губернии, собранную за последние два дня на нескольких листах. Он просматривал их молча, иногда задерживаясь взглядом на цифре, иногда постукивая пальцем по краю листа. Я ждал, не перебивая.

— Добросовестно, — сказал он наконец и отодвинул бумаги в сторону. — Подобного типа таблицы в департаменте нет, сразу видно — делали сами.

Я поблагодарил за небольшой комплимент, но сразу перешел к делу. Объяснил, что чтобы приступить к следующему этапу своей работы мне все еще не хватает данных. Цифры, которые удалось найти в департаменте, не совсем полны. Нужны дополнительные сведения, и быстро. Я могу составить подробный перечень — что именно требуется. Но время поджимает. Если ждать обычной переписки через губернскую канцелярию, я не успею к сроку, который поставила Великая княгиня. Оставался один выход: телеграмма губернатору Саратова, прямая и срочная.

— Возможно ли отправить ему телеграмму за подписью Ее Императорского Высочества? — с надеждой спросил я Самарина, понимая, сколь нагло это могло прозвучать. Но иного пути я не видел.

Мужчина выслушал меня с тем же спокойным вниманием, с каким читал бумаги. Потом огладил задумчиво свою бороду, расфокусировав взгляд. Пару минут подумал и снова обратил на меня свое внимание.

— Я вас понимаю, — сказал он. — И рациональное зерно в вашем предложении есть. Но дать разрешение на такую телеграмму, как вы должны догадываться, я не могу. Не потому, что не доверяю делу или лично вам. Просто не имею права. Имя Ее Высочества — не мое имя. Я могу только одно: поговорить с ней. Объяснить, в чем необходимость. И если она согласится, тогда и телеграмму подпишет.

Я кивнул. Честно говоря, другого ответа я и не ждал. Все-таки я бы тоже возмутился, если бы кто стал вести переписку от моего имени и без моего на то согласия.

— Долго ли ждать решения? — только и уточнил напоследок.

— Завтра я у нее поутру. После обеда, думаю, уже смогу вам ответить. Ваш перечень с недостающими сведениями я возьму с собой, чтобы показать Ее Высочеству, что именно вам нужно.

На том мы и расстались. Оставив Юрию Федоровичу бумаги, я отправился на выход. Уже в дверях меня догнал голос Самарина:

— Даже если Ее Высочество откажет, не торопитесь из Петербурга уезжать, Роман Сергеевич. В таком разе я по-иному постараюсь добыть для вас эти сведения.

Поблагодарив Самарина, я вышел в коридор и задумался — есть ли у меня какие-то еще дела, или можно уже и домой возвращаться? Тут и вспомнил про свое недавнее желание навестить Федора Михайловича и поговорить с ним о возможности издания кроссворда.

— Значит, нанесем визит и Достоевскому. Думаю, он уже дома должен быть, даже если куда-то уходил.

К дому Достоевского я подошел в начале девятого. На улице уже было темно, а окна его квартиры на втором этаже горели тускло. Потому-то я и решился зайти, понимая, что никого не разбужу. Так оно и оказалось.

Поднявшись по лестнице, я постучал. За дверью сперва было тихо, потом послышались шаги — быстрые, шаркающие. Дверь открылась. Федор Михайлович стоял на пороге в расстегнутом сюртуке, с зажатым в пальцах пером, и смотрел на меня с откровенным недоумением. Секунду он молчал, потом оглянулся через плечо в глубину квартиры, словно там могло прятаться объяснение моего прихода, и снова повернулся ко мне.

— Роман Сергеевич? — спросил он так, будто не верил глазам. — Что-нибудь случилось?

И тут же, не дав мне ответить, понизил голос:

— Вас не ищут? Из-за знакомства со мной не вышло ли чего?

Я поспешил его успокоить.

— Нет, не ищут, Федор Михайлович, будьте спокойны. Пришел я по делу совсем иного рода.

Он облегченно выдохнул и отступил вглубь прихожей, приглашая войти. Мы прошли в кабинет, и там уже, расположившись на стульях, я перешел к делу. Вынул из папки листок и положил перед ним.

— Хочу показать вам новый вид текстовой игры, Федор Михайлович. Я назвал ее крестословицей.

Достоевский с любопытством покосился на бумагу. Взял листок, поднес к свече. Несколько секунд разглядывал молча. Потом хмыкнул и чуть склонил голову набок — так, как делал, когда что-то его занимало.

— Крестословица, — повторил он с расстановкой. — Стало быть, свое, русское название.

— Именно. Чтобы не дразнить гусей и не кормить иностранными словечками тех, кому они поперек горла.

Он усмехнулся краешком губ, но ничего не сказал. Я понял, что название принято. Теперь он читал определения, пробегал глазами по клеткам, иногда возвращался к началу. Наконец поднял взгляд.

— Занимательно. И, надо признать, неглупо. В газетах такое, пожалуй, прижилось бы.

Я почувствовал, как внутри поднимается уверенность и поспешил спросить, возможно ли запатентовать эту идею. Но Достоевский тут же остудил мой пыл.

— Авторских прав на эту игру вам получить не удастся, — сказал он тихо и покачал головой. — Не существует механизма. Есть право на текст — на конкретную рукопись, на статью, на книгу. А на идею, на замысел, — он развел руками, — увы. Привилегия на изобретение защищает устройство, механизм, вещь, которую можно потрогать. У вас же — игра ума. Будь у вас рукопись целого сборника таких крестословиц — тогда другое дело, тогда это сочинение, и оно под охраной. А одна сетка с вопросами — увы, Роман Сергеевич. Никакой суд не признает за вами исключительного права.

И тут облом! Что-то не везет мне с патентами в последнее время. Я помолчал. Хотя чего-то подобного стоило ожидать. Патентное право сейчас только формируется, как полноценная отрасль. Это стоило предвидеть после разговоров со стряпчими и инженерами. Но все же жаль было слышать это подтверждение из уст человека, разбирающегося в издательских делах куда лучше меня. Впрочем, сожаление длилось недолго. Я ведь не только за патентом пришел.

— Пусть так, — сказал я. — Но саму крестословицу я все равно хочу опубликовать. Пусть увидят, пусть попробуют. А там — будь что будет. Помогите мне, Федор Михайлович. Либо отнесите этот листок в знакомое издательство и скажите, что вещь стоящая. Либо сведите меня с издателем — я сам покажу и объясню. Только просьба — пусть будет приписка, что эта игра придумана мной. Пусть сейчас нет механизмов, позволяющих оформить привилегию, но если в будущем они появятся, то эта приписка поможет мне доказать, что я — автор идеи.

Достоевский ответил не сразу. Чуть подумал, потер переносицу, оставив на ней крохотное чернильное пятнышко — видно, и до моего прихода перо из рук не выпускал. Наконец кивнул.

— Я сведу вас с издателем. С Николаем Алексеевичем Некрасовым или с кем-то из его людей — они до игр и загадок охочи. Приходить с вами самому мне сподручнее, чем заочно объяснять, что это за зверь такой — крестословица. Я черкну записку, узнаю, когда удобно, и дам вам знать.

Некрасов? Уж не один ли из знаменитых писателей, чьи произведения будут школьники учить в будущем? Я напряг память, пытаясь выудить из нее — что я помню о Некрасове. Единственное, что пришло в голову — сказка-повесть «Дед Мазай и зайцы». Это если я не путаю ничего. Но будет интересно познакомиться с таким человеком.

Так что поблагодарил Федора Михайловича я вполне искренне. Он махнул рукой — дескать, пустое, и вернул мне листок. Мы попрощались у дверей. Уже на лестнице я услышал, как он снова зашаркал к столу — вернулся к рукописи, которую прервал мой стук. Вечер у него теперь длинный, писать он будет, пожалуй, до глубокой ночи.

Я спустился на улицу, где уже зажглись фонари. Вот теперь — точно домой пора. Аня с Настей небось меня и потерять уже успели.

* * *

Петербург. Квартира Венявского

Днем в небольшой гостиной дома, где жил Генрик Иосифович, стоял рабочий гул. Скрипач сидел у окна, пристроив инструмент на колене, и канифолил смычок — движения были машинальные, привычные, но взгляд то и дело возвращался к Мусоргскому. Модест расхаживал по комнате с листком в руке, останавливался, вчитывался, потом снова начинал ходить.

— Здесь, — говорил он, тыча пальцем в бумагу, — вот здесь переход из первой доли во вторую. Слышишь? Не по-нашему. Не как в романсе. Он вообще другой логикой мыслит, Генрик.

— Слышу, — отозвался Венявский, не отрываясь от смычка. — Играем уже битый час. Я эту логику, по-моему, уже на ощупь выучил.

Они репетировали «Собиратель легенд». Вещь, которую Мусоргский переписал уже набело с текста Анны Скородубовой, но еще не успел отдать изначальный текст владелице, и с тех пор не выпускал лист из рук. Он пришел к Венявскому ранним утром — и с тех пор они пытались «родить» музыку к написанным словам и той мелодии, которую слышали в доме Винокурова. Пробовали то фортепианный перебор, то скрипичный подголосок, то оба голоса вместе. Начали-то еще вчера, но сегодня Модест был особенно возбужден. Венявский заметил это сразу, едва тот переступил порог, но пока молчал.

— Он не пришел, — сказал Мусоргский вдруг, остановившись посреди комнаты. — Я же говорил тебе — я звал его к себе вчера к шести, а он прислал слугу с запиской.

— Роман?

— Кто же еще.

Венявский отложил смычок и скрипку, потянулся всем телом, разминаясь.

— Я предупреждал тебя, — заметил он спокойно. — У человека могут быть дела. И ты сам слышал — он не жаждет связать свою жизнь с музыкой.

— И вот так зарывать свой талант? Добровольно? — Мусоргский смял листок в руке, но тут же опомнился, расправил его. — Нет, Генрик, это так оставлять нельзя!

— И что ты сделаешь? Силой тянуть в музыку нельзя. Я точно буду против такой твоей идеи, — Венявский сел обратно на стул, но снова брать скрипку не стал. — Ты, Модест, как дитя. Не хочет человек в музыку — не тяни. Пусть идет своей дорогой.

Мусоргский резко обернулся.

— Своей дорогой? — переспросил он с вызовом. — Да ты сам-то слышал, что он сочинил? Ты видел эту структуру, Генрик? Не стандартный куплет-припев, не романс, не ария, а нечто совсем другое. Вроде бы просто — а запоминается намертво. И голосоведение не наше. Ты же сам разбирал с листа, ты понимаешь, о чем я.

Венявский кивнул без спора, но и без особого пыла.

— Ну, талантливый человек, — сказал он. — С этим я не спорю. Но если он сам говорит, что музыка — не его дело, может, прислушаться? В конце концов, у каждого свой путь. Ты-то чего так на нем повис? Пара композиций, пусть и сильных, не повод записывать человека в гении.

Мусоргский улыбнулся — той особенной улыбкой, какая бывает у человека, приберегшего козырь в рукаве. Он отошел к своему портфелю, лежавшему на стуле у двери, порылся в нем и выудил тонкую брошюру в сероватой обложке.

— Пара композиций, говоришь? — он протянул брошюру Венявскому. — А ты почитай.

Генрик с недоумением взял брошюру. Обложка была скромная, без иллюстраций, только типографский шрифт: «Р. С. Винокуров. Песни и стихотворения. Издатель — И. С. Никитин, Воронеж, 1859». Уже само название заинтриговало мужчину. Тянуть он не стал и раскрыл брошюру. Там, на первой же странице, шло четверостишие, разбитое по слогам, с проставленными нотами над строкой — необычная запись, как будто стенограмма мелодии. Он пролистнул дальше. Еще одно. Еще. Знакомые строки — те, что Анна пела тогда в доме Винокурова, и еще какие-то, которых он не слышал, но узнавал почерк. Не манеру, строй фразы, а крайнюю необычность стихосложения, построения рифмы, расстановки музыкальных акцентов.

— Почти десяток, — сказал Мусоргский все с той же победной интонацией. — Не одна и не две. Девять песен. А автора видел на обложке? Если нет, то погляди! — он перегнулся через плечо Венявского и захлопнул брошюру, уткнув палец в знакомую им фамилию. — Читай.

Венявскому читать не нужно было, но ради друга он прочел название вслух. Тот стоял, сложив руки на груди, и кивал — дескать, теперь-то понимаешь?

— А вообще — откуда у тебя эта брошюра? — спросил Венявский.

— Зашел в книжную лавку за канцелярией, — отмахнулся Мусоргский. — Она лежала на прилавке, среди разной провинциальной всячины. Как попала в Петербург — одному богу известно. Может, сам Никитин прислал, может, кто из воронежских знакомых завез. Не в том суть. Суть в том, Генрик, что я прав. У человека — дар. Не просто дар, а система. Способ записи — ты вглядись, это же совершенно новый подход. Он мыслит звук иначе. И если такой человек говорит тебе, что музыка — не его дело, это не смирение. Это либо слепота к самому себе, либо страх. А я не хочу, чтобы такой талант пропал.

Венявский еще раз пролистал брошюру. Остановился на одной из песен — прочитал текст, потом проследил глазами нотную строку. Действительно, запись была необычной: слоги разбиты ритмически так, словно текст и мелодия рождались одновременно, а не подгонялись одно к другому задним числом.

— Ладно, — сказал он наконец, закрывая брошюру. — Убедил. Я с ним поговорю.

Мусоргский просиял.

— Когда?

— А чего тянуть? Сегодня вечером и зайду. Он, кстати, обещал мой портрет написать — вот тебе и повод, и тема для разговора. И о портрете договоримся, и о музыке словечко замолвлю. Не в лоб, конечно, а то получу тот же ответ, что и ты.

— Ты уж постарайся, — закивал Модест и, окрыленный, снова схватил листок с «Собирателем легенд». — Тогда давай еще раз. От третьей цифры, с перехода. Я хочу, чтобы ты услышал, как тут бас ложится.

Венявский усмехнулся, взял скрипку, и репетиция покатилась дальше.

Вечером Венявский выполнил свое слово и отправился по знакомому адресу к Винокурову. Поднявшись по знакомой лестнице, он постучал в дверь квартиры, где жил Роман. Стук вышел громкий, с музыкальной четкостью — три удара костяшками, пауза, еще два. Он и в мелочах держал ритм.

Дверь отворилась почти сразу, но на пороге стояла не горничная и не сам хозяин, а Анна Скородубова — раскрасневшаяся, в выходном платье, но еще не переодетая до конца после улицы: на плечах лежала шаль, сбитая набок. За ее спиной, в глубине прихожей, виднелась Анастасия — та держала в руках несколько свертков, перевязанных бечевкой, и с любопытством выглядывала из-за сестриного плеча.

— Генрик! — Анна явно обрадовалась. — А мы только-только от модистки. Проходите, проходите. Романа, правда, нет — ушел куда-то еще засветло и не возвращался. Но вы проходите, мы вас чаем напоим.

— От модистки — и сразу чай? — усмехнулся Генрик и шагнул в прихожую, попутно сняв шляпу и повесив ее на крючок. — Да вы, я гляжу, героини. Я бы после модистки падал без сил.

Анастасия рассмеялась из глубины коридора:

— Мы и падаем, честно говоря. Но вас не бросим.

Она перехватила свертки поудобнее и скрылась в комнате — видимо, отнести покупки. Анна провела гостя в гостиную, жестом указала на кресло, а сама принялась поправлять шаль и заодно лампу зажигать — в комнате уже сгущались сумерки.

— Вы к Роману по делу или так, с визитом? — спросила она, обернувшись через плечо.

— И так и не так, — ответил Венявский, опускаясь в кресло. — Вообще-то я к нему насчет портрета. Обещал ведь. Вот и пришел выяснить, когда позировать, в какой позе и при каком освещении. Но если честно — не только за этим.

Анна зажгла лампу, села на диван напротив, поправила юбку. В комнате стало уютнее — желтый свет лег на стены, на разложенные на столе бумаги, на стоящий одиноко мольберт в углу. Видно было, что Роман сегодня уже работал с ним. Мысленно девушка лишь посочувствовала парню, что тому прибавится работы, но сейчас надо было уделить внимание гостю. Заодно и время скоротают, пока Романа ждут.

* * *

Петербург. Полицейский участок

В полицейский участок Иван Сергеевич явился сразу после службы. Весь день он провел в министерстве с приятным чувством — дело наглого провинциала Винокурова должно скоро вот-вот завершиться в его пользу. Еще утром он мысленно перебирал возможные последствия: высылка из столицы, разрыв помолвки с младшей Скородубовой, позор, а там, глядишь, и Анна поймет, в каком омуте едва не утонула, и обратит внимание на человека достойного. С этими мыслями он поправил воротничок у зеркала в министерской приемной и вышел на улицу в приподнятом настроении.

В участке пахло чернилами, дешевым табаком и сырым сукном. Дежурный чиновник у барьера, не поднимая головы, буркнул, чтобы Милашин подождал, и скрылся в коридоре. Иван стоял, переминаясь с ноги на ногу, постукивал пальцами по барьеру и разглядывал казенную литографию на стене — что-то патриотическое, с двуглавым орлом и фузеями. Ждать пришлось минут десять, не меньше.

Наконец появился уже знакомый Ивану околоточный надзиратель — Устим Корнеевич. Тот самый, что предупреждал его быть осторожнее с заявлением. Офицер прошел к барьеру, тяжело оперся на него обеими руками и посмотрел на Милашина долгим взглядом. Взгляд этот ничего хорошего не обещал.

— Что там по делу Винокурова? — спросил мужчина, стараясь сохранить легкость в голосе. — Надеюсь, подвижки есть?

Надзиратель вздохнул и почесал переносицу.

— Подвижки есть, — сказал он медленно. — Только не в ту сторону, в какую вы рассчитывали, Иван Сергеевич. Дело в отношении господина Винокурова закрыто.

— Как закрыто?

— Обыкновенно. За отсутствием состава. Запросили Царицын — тамошний участковый пристав все проверил и никакого криминала не обнаружил. Девушки проживают в Петербурге по собственной воле, никакого шантажа или принуждения следствием не установлено, — Устим Корнеевич сказал это ровно, негромко, но каждое его слово падало, как гиря на весы. — Зато, — он выдержал паузу, — на вас самого подано заявление. О клевете. От господина Винокурова.

Милашин опешил. Он открыл рот, но не сразу нашелся что сказать.

— А ведь я вас предупреждал, — удрученно покачал головой офицер, не повышая голоса. — Говорил: будьте осмотрительны, не спешите. Вы тогда меня не послушали. А теперь вот.

— Но позвольте, — выговорил наконец Милашин. Голос у него сорвался, вышел выше обычного. — Как же так? Ведь я сам видел, я уверен, что эти девушки…

— Уверены вы или нет — значения уже не имеет, — перебил надзиратель. — Доказательств у вас нет. А у господина Винокурова теперь есть бумага, по которой вас могут привлечь к ответу. Я бы на вашем месте подумал о том, как выходить из этого положения, а не о том, как навредить ему.

Милашин стоял у барьера, сжимая в руке шляпу с такой силой, что побелели костяшки пальцев. В голове у него все смешалось. Как это — закрыто? Ведь он же своими ушами слышал, что Анна боится покидать Винокурова под страхом смерти. И вдруг — Царицын подтвердил, что все чисто. Нелепость какая-то.

И тут его осенило: связи. Винокуров наверняка сумел должника какого подключить, или даже с самим полицмейстером знаком. Ведь не зря же Анна как-то упоминала, что даже местный глава дворянского собрания против юноши ничего сделать не смог! Получается, ответ из Царицына — ложь. Никак иначе этот наглец не мог так легко вывернуться. Подкупили, запугали, надавили — что угодно, но только не честный ход дела. Иван был в этом убежден. О заявлении на него самого он в этот момент не думал. Зато в ином направлении его уверенность росла все больше. Как и решимость не опускать руки, а бороться за свою полюбившуюся девушку и ее свободу до конца.

— Благодарю за разъяснения, — произнес он сухо офицеру, надевая шляпу. — Я подумаю.

Развернувшись, Иван вышел из участка быстрым шагом.

На улице уже смеркалось. Фонарщик с лестницей двигался вдоль тротуара, оставляя за собой цепочку желтых огней. Милашин шел быстро, не разбирая дороги, и в голове у него выстраивалась новая линия. Раз полиция бессильна, раз в Царицыне все куплены — остается одно. Петр Егорович Скородубов. Он должен знать правду о человеке, который держит его дочерей при себе. Наверняка капитан до сих пор не в курсе, насколько все серьезно. Милашин изложит ему все как есть — и про шантаж, и про ложное гадание, и про то, что его дочери живут в квартире под одной крышей с проходимцем. Пусть сам решает, что делать. Но отец — это уже не полицейский участок. Это сила совсем другого рода.

У почтовой конторы Милашин замедлил шаг. Телеграф еще работал. Он толкнул дверь, вошел в пропахший клеем и бумагой зал, взял бланк у сонного чиновника за стойкой и, не присаживаясь, принялся писать. Строчки ложились нервные, рваные, но суть была ясна: девушки в опасности, Винокуров не тот, за кого себя выдает, полиция покрывает, прошу вмешаться. Он перечитал написанное дважды, кивнул и протянул бланк обратно. Чиновник принялся отстукивать текст ключом — дробно, быстро, словно рассыпая по проводам его отчаяние.

Милашин вышел на улицу, глубоко вдохнул вечерний воздух и медленно направился домой. Теперь оставалось только ждать ответа.