13 — 14 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

— Проходите, — я поднялся, жестом приглашая их войти. — Генрика вы знаете, а второго нашего гостя зовут Модест Петрович Мусоргский, композитор. Господа, — повернулся я к музыкантам, в основном обращаясь к Мусоргскому, — а это Анна и Анастасия Скородубовы, мои… почти что родственницы.

Венявский галантно поклонился, щелкнув каблуками. Мусоргский при появлении сестер обернулся от окна, а сейчас шагнул к девушкам и поцеловал каждой руку — чуть рассеянно, но вполне учтиво. Анна сдержанно улыбнулась, а Анастасия покраснела.

— Чем завершился ваш поход? — спросил я барышень, пока Модест вновь не принялся меня уговаривать создать совместный шедевр.

— Ох, Роман, нам очень повезло! — заговорила Анна. Поход пошел ей на пользу и о Милашине она не вспоминала. — Мы нашли швею, у которой есть машинка, как у Маргариты Игоревны! Она посмотрела твои эскизы и сказала, что возьмется. Через два дня обещала первое платье.

— Через два дня? — удивился я. — Это быстро.

— Быстро, но недешево, — вздохнула Анастасия. — Нужна предоплата за работу и ткани. Мы… в общем, мы сказали, что завтра занесем.

— Сколько? — спросил я, проходя к портфелю, где лежал мой бумажник.

— Тридцать рублей, — произнесла она виновато. — Это на все, включая кружева. Анна выбрала себе бельгийские, а я — вологодские. Они скромнее и… дешевле.

Я отсчитал бумажки, протянул Анастасии. Она спрятала их в ридикюль, сжала мою руку на секунду.

Венявский, наблюдавший эту сцену, заметил:

— Сударыни, надеюсь, в новых платьях вы окажете нам честь и посетите один из музыкальных вечеров. Я еще доработал мой подарок от Романа и вскоре премьера — при участии вашего покорного слуги, барабанов и духовых инструментов.

— И Романа, — добавил Мусоргский, оживившись и с уже большим интересом осматривая девушек, в том числе и Настю. — Он ведь автор основной темы. Прошу не отказывать в такой малости.

Она перевела взгляд на меня, потом на гостей и тихо сказала:

— Господа, я должна заметить, что мы с Романом Сергеевичем помолвлены. Но на музыкальный вечер — с удовольствием.

Мусоргский крякнул с некоторой досадой, Венявский же и так это знал, но чтобы не ставить друга в неловкое положение, перевел разговор на погоду. Анна, почувствовав возникшую неловкость, спросила, не желают ли господа еще кофе. Все согласились. Пока ходили за чашками, Мусоргский вновь повернулся ко мне.

— Так я не договорил, Роман Сергеевич. Соавторство. Только без спешки. Придете ко мне завтра? Часиков в шесть? Я вам покажу наброски «Бориса», вы скажете свое мнение. Никаких обязательств, просто разговор.

Я вздохнул. Он был упрям, как бык, и добродушен, как медведь. Отказать напрямую означало бы обидеть его до глубины души, а ссориться мне совсем не хотелось.

— Модест Петрович, я ценю ваше предложение. Но давайте договоримся так: я приду, послушаю, выскажу частное мнение — и только. Без подписания бумаг, без совместных проектов. Музыка не моя стезя, вы должны это понять.

— Да почему⁈ — он всплеснул руками, едва не задев лампу. — Талант же пропадает!

— Потому что мое «творчество» — это милость случая, а не труд, — отрезал я. — И строить на нем что-то серьезное я не стану.

Анна, вернувшаяся с кофейником, перебила нас:

— Модест Петрович, Генрик, а вы слышали «Собирателя легенд»? Роман Сергеевич нам пел ее еще дома. Там дуэт — мужской и женский голос. Может, нам с Романом Сергеевичем спеть, а вы скажете, что́ с этим можно сделать? В прошлый раз аккомпанемент был только гитарный, но если подумать об оркестре…

С одной стороны я был благодарен Ане, что она перевела тему, а с другой — она же «подкинула дровишек» в топку любопытства и нездорового ажиотажа ко мне у Мусоргского.

Как я и боялся, Модест замер на миг. Все его раздражение мгновенно улетучилось, уступив место тому самому живейшему любопытству.

— «Собиратель легенд»? Что за песня? — спросил он, уставившись на Анну.

— Совсем не похожа на романс, — сказала она. — Рифма другая, рисунок куплета — как баллада, но без припевного надрыва. Я записала слова, чтобы не забыть.

Она быстро отошла к секретеру, достала листок, протянула Мусоргскому. Тот пробежал глазами, шевеля губами.

— Любопытно… — пробормотал он. — Генрик, ты посмотри: строки ломаные, размер скачет. Тут нужен аккомпанемент не гитарный, а… виолончель, пожалуй, и флейта. Или кларнет. Барабанов не надо — тут тишина нужна вначале. Спойте, прошу.

Я посмотрел на Анну. Она едва заметно кивнула. Деваться некуда. Отставив кофейную чашку, я подошел к окну. Анна встала напротив, чуть склонив голову к плечу — она всегда так делала перед тем, как запеть, будто прислушивалась к чему-то внутри. В комнате стало тихо; даже Мусоргский перестал шевелить губами, читая записанный Анной текст.

— Без гитары, — поставил я условие. — Только голоса. Инструменты после.

Венявский откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Мусоргский сел на стул и подался вперед, уперев локти в колени. Я взял первую ноту — ниже, чем обычно, так выходило глубже. Анна вступила следом, и ее сопрано поднялось над моим баритоном, как свет поднимается над водой. Песня дышала сама; я вел рассказ о собирателе, что идет по ночной дороге и подбирает в мешок не вещи — чужие судьбы — а Анна отвечала голосом тех судеб, коротко, с жестковатой прямотой, без украшений.

На третьем куплете Венявский закрыл глаза. Мусоргский же, напротив, впился взглядом в мои губы и начал беззвучно отбивать ритм пальцем по колену. Рифма ломалась, строчка перетекала в строчку без привычного романсового каданса — то ускорялась, то вдруг замирала на полуслове. Мы с Анной спели последний куплет почти шепотом; она умолкла первой, я выдержал паузу и закончил один, без поддержки. Звук ушел в потолок.

Тишина вернулась и стояла несколько секунд. Потом Мусоргский выдохнул и хлопнул себя по коленям.

— Черт знает что, — сказал он без улыбки. — То есть… прошу простить. Но это же не романс и не баллада. Это…

— Не укладывается? — спросила Анастасия.

— Не укладывается, — согласился он. — Но укладывать и не надо. Генрик, ты слышал переход в середине? Там, где мужская партия уходит вниз, а женская резко вверх? Это же чистая кварта, но подана как народный распев.

— Слышал, — отозвался Венявский. — Менестрель, бродячий музыкант. Отсюда и ритм — как шаги по дороге. Если вводить инструменты, то начинать надо с малого барабана, мягкого, глухого, без дроби. И флейта. Никаких струнных в первой половине — они перебьют голосовой рисунок.

— Виолончель во второй половине, — подхватил Мусоргский. — Когда судьбы начинают говорить громче. И кларнет на подпевках, совсем тихо. А финал — без ничего. Как вы сейчас и закончили.

Он встал, прошелся по комнате и вдруг остановился перед Анной.

— Сударыня, где вы взяли эту песню?

— Роман Сергеевич сочинил, — напомнила она молодому композитору. — Еще до Петербурга.

Мусоргский повернулся ко мне. На его лице читалось выражение, которое я уже видел у него раньше: смесь досады и восторга от того, что кто-то додумался раньше.

— Я вам уже говорил и повторю: талант. Но теперь добавлю — вы еще и невежда, Роман Сергеевич, прости господи. С таким слухом, с таким чувством слова — и говорите, что музыка не ваша стезя. Это как если бы человек, открывший новый тип паруса, заявил, что море ему безразлично.

— Каждому свое, — сказал я.

— Ладно, — он махнул рукой. — Я ухожу. Иначе сейчас снова начну уговаривать вас на соавторство. А вы упрямы, как бык, честное слово.

Венявский поднялся следом. В дверях Мусоргский обернулся, сунул Анин листок в карман и, заметив мой взгляд, кивнул:

— Верну. Только перепишу — и верну. И завтра в шесть все-таки жду. Просто послушать «Бориса». Без обязательств. Обещаю не приставать с уговорами… первые полчаса.

Он улыбнулся в усы, кивнул девушкам и вышел. Венявский пожал плечами, улыбнулся Анастасии и Анне, щелкнул каблуками и прикрыл за собой дверь.

Аня опустилась на диван и шумно выдохнула. Не ожидала она, что ей придется сегодня петь. Настя посмотрела на сестру, слегка улыбнувшись, подошла ко мне и обняла. Просто так, зарывшись носом мне в грудь. Обе девушки устали и сейчас хотели только тишины и покоя. За окном уже наступала ночь, а завтра предстоял еще один трудный день.

* * *

Поместье Винокуровых

Телеграмму принесли после обеда. Сергей Александрович как раз просматривал расходы по фуражу — в этом году сена собрали меньше, и он хмурился, подбивая итог. Евдокия зашла после стука и разрешающего окрика помещика войти. Оставила на подносе сложенный бланк и тут же вышла, чтобы не тревожить барина.

Через минуту в кабинет без стука зашла Ольга Алексеевна.

— Евдокия сказала, что пришла телеграмма из Петербурга, — пояснила она свое появление.

— Да, если хочешь, можешь сама прочитать, — протянул Сергей Александрович супруге бланк.

Пальцы у нее дрогнули, когда она разворачивала бумагу. Но, взяв себя в руки, она не стала спешить — развернула аккуратно, разгладила сгиб и только потом прочла. Лицо ее сперва осветилось, потом губы чуть сжались, и она передала телеграмму мужу через стол.

— Жив, — сказала она. — И здоров. Слава богу.

Сергей Александрович отложил отчеты и взял бумагу. Прочел раз, потом еще раз — молча, шевеля усами. Сын писал бережно, без лишних знаков: «Жив, здоров, задерживаюсь в Петербурге на два месяца, подробности письмом». Десять слов, и все — вровень, как по линейке. Телеграф не располагал к долгим излияниям, но все же можно было добавить хоть слово о том, по какой причине задержка. Роман не добавил. И это означало, что дело серьезное.

— Два месяца, — произнес Сергей Александрович и отодвинул отчеты в сторону. — Я полагал, он вернется к Рождеству, самое большее — сразу после Нового года.

Ольга Алексеевна промокнула глаза платком и тут же сердито сунула его в рукав, словно сердясь на себя за слабость. Села в кресло у окна. За окном Корней о чем-то переругивался с Митрофаном, но ей было не до раздора слуг.

— Что могло случиться? — спросила она. — С ним точно все в порядке?

— Он пишет: «жив, здоров», — постучал пальцем по бланку помещик. — В телеграфную строку лжи не кладут — она денег стоит, — спокойно заметил Сергей Александрович. — Значит, задержка не по болезни. Вероятно, решил задержаться из-за проблем с патентом или контр-адмиралу нужен стал. А может, Анастасия его уговорила — когда еще они потом в столицу попадут?

Ольга Алексеевна поморщилась. Если правдиво последнее предположение мужа, то к будущей невестке любви со стороны женщины это не добавит. Впрочем, сейчас тревога за сына пересиливала все.

— Значит, надо ждать письма, — сказала она. — Когда придет — тогда и узнаем.

— Придет не раньше чем через три недели, — пожал плечами Сергей Александрович. — А может и поболее ждать придется. Почта из Петербурга идет долго, на станциях перекладывают мешки без большой охоты, сама знаешь.

Он подошел к жене и положил руку ей на плечо. Ольга Алексеевна подняла на мужа глаза, и он вдруг заметил, что прическа у нее другая — выше и мягче прежнего. Но ничего не сказал об этом, лишь одобрительно кивнув — коротко, без слов.

Вечером помещица еще раз перечитала телеграмму, уже одна, при лампе. Бумага успела нагреться от пальцев, чернильные буквы чуть расплылись по краям. «Подробности письмом». Ольга Алексеевна вздохнула и положила бланк в шкатулку, где хранила самые важные бумаги — купчую на именье, метрику Романа и его же детский рисунок углем: дом с трубой и смешную лошадь о трех ногах. Сверху легла телеграмма. Теперь оставалось только ждать.

Сергей Александрович, проходя мимо гостиной, заметил, что дверь шкатулки приоткрыта, но ничего не сказал. Он сам дважды за вечер подходил к столу, где лежали отчеты и счета, и каждый раз взгляд его упирался не в цифры, а в пустую подставку для писем.

* * *

Царицын

Телеграмму Волошину доставили под вечер, когда он вернулся из порта и еще не успел сменить мундир. Рассыльный мальчишка подал бланк прямо у калитки. Емельян Савватеевич развернул его тут же, стоя на ветру, и первые строки заставили его расправить плечи.

«Песня Петропавловск имела успех в салоне Великой княгини Елены Павловны». Он перечел эту строку дважды и хмыкнул в усы. Значит, столичная публика услышала ту самую вещь, о подвиге его порта во времена Крымской войны. И Роман не просто спел ее где-то в офицерском столичном собрании, а вынес в салон к самой Великой княгине. Это становилось уже не только чисто флотской песней — это признание.

Волошин вошел в дом в приподнятом настроении, положил телеграмму на стол, налил себе рюмку водки, раздумывая, как рассказать об этом событии сослуживцам, и только после этого прочел вторую половину.

Настроение испортилось сразу. Роман писал, что в Петербурге объявился некто, кто пытается обвинить его в удержании двух девиц Скородубовых при себе чуть ли не силой. И что для опровержения нужны показания той самой цыганки-гадалки, которая нагадала сестрам беду. Волошину следовало взять участкового пристава и наведаться к гадалке для официального опроса.

Емельян Савватеевич отставил рюмку и шумно выдохнул. Он уважал Романа Сергеевича не по возрасту, а по поступкам — юноша вел себя с достоинством, каких от иных полковников не дождешься. А тут какие-то столичные прохвосты смеют плести козни за его спиной. Офицер со злостью отдернул обшлаг и тут же решил — к полицмейстеру. Не к приставу. Сразу к Шаповалову.

В участок он вошел без доклада, чем застал Терентия Павловича за графинчиком. Полицмейстер сидел в расстегнутом мундире, одутловатое лицо лоснилось. При виде офицера он поспешно застегнул ворот и попытался изобразить деловитость.

— Чем обязан, Емельян Савватеевич?

Волошин положил телеграмму перед ним и коротко изложил суть. Шаповалов слушал, кивал, потом поднял ладони, будто отгораживаясь от возможных неприятностей.

— Был запрос, — быстро заговорил он, желая поскорее отделаться от нежданного посетителя. — Да, из Петербурга. Относительно Винокурова и тех девиц. Мы проверили. Девушки при нем добровольно, подозрений никаких. Цыганку опрашивали, она показала — предсказание давала, но Винокуров к обману не понуждал. Все задокументировано. Я уже и ответ в столицу дал.

— И что в ответе? — насторожился Волошин.

— Что нет смысла открывать дело, как и беспокоиться не о чем. Юноша чист.

— Благодарю вас, что честно несете службу, — коротко кивнул офицер.

Затем извинился за вторжение, постепенно успокаиваясь. Гнев от полученной вести еще полностью не улегся, но сменился спокойной уверенностью. Забрав телеграмму, Волошин вышел, оставив полицмейстера допивать в одиночестве.

Дома он сел писать ответ. Телеграфный бланк брал с тем же чувством, с каким берут оружие — коротко, без лишних движений. Вписал: «Полицмейстер подтвердил. Дело закрыто, гадалка опрошена, показания получены, беспокоиться не о чем. Рад успеху Петропавловска». После чего вышел на улицу и отправился на станцию. Неизвестно, что еще предпримет недоброжелатель Романа, а потому медлить с ответом нельзя.

* * *

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Утро началось не с кофе, а с принесенного Тихоном письма.

— Вам еще по ночи его доставили, но я уж не стал вас будить, — сказал парень, протягивая мне конверт.

Вышедшая на звуки из коридора Анна, сонно потянулась в своей ночнушке, заставив слугу судорожно вздохнуть от вида проступившей сквозь ткань груди. Заметив это, девушка ойкнула и умчалась обратно. Из спальни она вышла спустя четверть часа уже вместе с сестрой. Анастасия села на диван, подобрав под себя ногу — в домашней обстановке она позволяла себе эту вольность, хотя на людях держала спину как выпускница института благородных девиц. О своем вчерашнем походе поделиться подробно девушки не успели, а уж очень хотелось. Это было видно по их возбужденным лицам. И сейчас, отдохнув и выспавшись, Настя принялась рассказывать подробности их визита к портнихе.

— Швея эта — Марта Карловна, — начала девушка и отпила глоток кофе, которое уже заварила Аня. — Чудесная женщина. Мы пришли к ней вчера, адрес нам в одном бутике подсказали. Мастерская на Гороховой, второй этаж, окна во двор. Стучим — открывает женщина лет сорока, в чепце и с сантиметром на шее. А за ее спиной в глубине комнаты стоит машинка Зингера, черная, с золотым тиснением — почти такая же, как у Маргариты Игоревны. Она нас выслушала и попросила твои эскизы. Разглядывала их минут пять, и лишь потом стала задавать уточняющие вопросы. В итоге взялась, хотя я думала, что уже откажется — такая она озадаченная была.

— Она немка? — спросил я чисто поддержать разговор.

— Из обрусевших, — пояснила Анастасия. — Говорит чисто, но с акцентом, когда сердится. Мы ей сказали, что нужно два платья и побыстрее. Она посчитала в уме, поглядела на машинку, а потом и заявила: «Два дня на первое, еще два на второе». Эх, к четвергу оба платья не успеет, вот чего жаль, — вздохнула она.

— А мы бы еще раз посетили салон Ее Высочества, — согласно поддакнула сестре Анна с грустинкой в голосе и одновременно намеком мне.

Я пообещал, что при первой возможности мы обязательно навестим Елену Павловну. Но сам уже углубился в текст письма. Сонная одурь как раз сошла, и можно было не бояться, что я что-то пропущу в тексте.

'Любезный Роман Сергеевич,

Имея удовольствие приятной беседы с Вами в салоне Ее Императорского Высочества, напоминаю Вам, что во вторник вечером я жду Вас у себя дома, как мы о том и договаривались. Распоряжение кухарке насчет ужина уже отдано. Буду счастлив продолжить наш разговор о крестьянском вопросе.

С истинным уважением, барон Николай Александрович Корф'.

Я перечитал подпись и мысленно выругал себя. Барон Корф. Действительный статский советник, член Географического общества, один из тех, кто в салоне подошел ко мне после «Петропавловска» и завязал разговор о земельных наделах в Поволжье. Я тогда пообещал ему прийти — легко, между делом, как обещают незнакомому человеку за бокалом шампанского. И тут же забыл. А он не забыл. Уже и кухарке распорядился. Правда я тогда не думал, что такой человек сам вспомнит обо мне. С чего бы? Не иначе узнал о поручении Елены Павловны и хочет меня расспросить о том.

Тут я сообразил, что не только Корфу давал обещания о визитах. Были и другие люди, но сосредоточившись на делах, и особенно — осознав обширность задачи Ее Высочества — те мои слова вылетели из головы.

— Что-то случилось? — спросила Анастасия, заметив мое лицо.

— Случилось, — я положил письмо на стол. — Я пообещал быть в трех или четырех домах и ни одного не записал. Теперь вот — первый должок. Вторник, то есть получается сегодня — барон Корф. Придется ехать.

— А Модест Петрович? — осторожно спросила Анна.

— Да, еще же Мусоргский просил навестить его в шесть, — я потер лоб. — До этого — инженеры явятся для собеседования. И мне скоро снова бежать в статистический департамент надо, чтобы закончить работу. А потом и над картиной для Филатова покорпеть, иначе могу не успеть… Вот черт, как не вовремя-то!

Я взял карандаш и открыл тетрадь, где записывал все свои дела раньше. Придется как-то перестраивать свой график. Другие гости Великой княгини, которым я дал обещание посетить их с визитом, могут и не напомнить мне об этом, а обиду затаить. К тому же я ведь сам хотел завести новые связи, так что подобные встречи и мне самому на руку. Девушки не отвлекали меня, став тихонько шушукаться меж собой.

По всему выходило, что к Мусоргскому я не успею. Надо бы его предупредить. И вечера тогда теперь у меня будут не только с моими дамами, но и не дома. Может и к лучшему. Визиты к местным дворянам для них будут всяко интереснее, чем прогулки по холодному Петербургу. Да и полезнее, чего уж тут.

Чиркнув пару строк для Модеста Петровича, я кликнул Тихона.

— Найди какого-нибудь мальчишку-посыльного, пусть отнесет это господину Мусоргскому. Он на Ямской проживает в доме, где Туляковские бани. И еще — подготовь мне костюм на вечер, чтобы чистый был, из парадных. Мы отправимся в гости.