13 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Спешка оказалась не напрасной. Около двери моей квартиры уже стоял один из приглашенных инженеров.

— Роман Винокуров? — спросил настороженно мужчина, когда я подошел к двери. И получив мой кивок, продолжил. — Позвольте представиться, Шпаковский Владислав Богданович.

Сутуловатый, лет сорока, с аккуратно подстриженной бородкой, он был в сюртуке потертом на локтях, но чистом. На носу — пенсне на цепочке, которое поблескивало в лучах падающего из окна коридора солнца. Видно было, что человек не бедствует, но и лишнего себе не позволяет.

— Приятно познакомиться. Прошу, — открыл я дверь.

— Ваш слуга передал, что вы ищете инженера, — вопросительно сказал мужчина, проходя внутрь квартиры.

Пока шли, он оглядывал стены — не из праздного любопытства, а с тем профессиональным прищуром, каким оценивают кладку, проводку, добротность постройки. Я указал ему на кресло у окна, сам сел напротив. На столе лежал мой рабочий альбом, карандаши врассыпную — днем делал наброски для капитана Филатова, а убирать не стал. Шпаковский бросил взгляд на листы, но промолчал.

— Все верно, — ответил я на неоформленный вопрос. — У меня есть идея. Новый тип двигателя. Не паровой, не на угольной тяге. Принципиально иная конструкция. Мне нужен инженер, который сможет перенести ее в чертежи, а затем — в металл.

Он слушал, не перебивая. Пальцы барабанили по подлокотнику — раз, другой, потом замерли.

— Господин Винокуров, — сказал он, поправляя пенсне, — я в своем деле пятнадцать лет. Через мои руки прошло десятка три прожектов — всяких. Бывало, приходили с идеями гениальными на словах, а в чертеже не сходилось ничего. Бывало, чертежи выходили, а металл подводил. Я к тому, что не всякая идея воплощается сразу, а то и вовсе не воплощается. Не хотелось бы, чтобы вы потом… досадовали. Или, упаси бог, искали виноватого.

Он говорил спокойно, даже устало — видимо, опыт с прожектерами имелся богатый. Я слушал и понимал: человек осторожничает, и правильно делает. На его месте я бы тоже не верил первому встречному с «новым типом двигателя».

— Понимаю ваш скепсис, — ответил я. — Но дело вот в чем. Такой двигатель уже создали.

Он прищурился.

— В металле?

— В металле. По моей идее. Человек, которому я доверил разработку, сейчас пытается украсть ее и запатентовать под своим именем.

Шпаковский снял пенсне, протер платком. Молчание затянулось.

— Вот как, — произнес он наконец.

— Поэтому предупреждаю сразу: даже не пытайтесь совершить подобную глупость. Документы по этой идее заверены, — слукавил я. — Мне недостает только готового образца, чтобы пойти в соответствующий департамент. Все остальное у меня есть. Тот же, кто хочет меня обокрасть, находится далеко — в провинции. Действует тишком, думая, что я не узнаю.

Я говорил ровно, без угрозы в голосе — просто излагал обстоятельства. Шпаковский слушал, покусывая дужку пенсне. Потом надел его и взглянул на меня прямо.

— Господин Винокуров, — сказал он, — я инженер, а не жулик. Чужих идей не краду. Репутация, знаете ли, дороже денег. По крайней мере, в моем положении.

— Я и не сомневался, — кивнул я, чтобы не развивать конфликт.

Дальше тянуть смысла не было. Откинувшись на спинку кресла, я собрался с мыслями. Солнце из окна легло на альбомный лист, высветило карандашный контур кормы — фрегат пока еще без оснастки. Отбросив посторонние мысли о работе для Филатова, я перешел к делу.

— Теперь слушайте. Принцип прост. Представьте цилиндр, внутри которого ходит поршень. В камеру подается смесь жидкого топлива с воздухом, например — керосин. Поршень сжимает ее, затем — воспламенение. Давление газов толкает поршень обратно, и это движение передается на вал. Отработавшие газы выбрасываются. Цикл повторяется. Никакого котла, никакой топки, никаких тонн угля и воды. Компактный, быстрый, запускается за минуту.

Шпаковский слушал, подавшись вперед. Его пальцы зависли над столом, будто он уже видел этот цилиндр перед собой и прикидывал размеры.

— Воспламенение внутри цилиндра… — пробормотал он. — А подача топлива? Что с охлаждением? Система газораспределения — вы продумали клапаны?

— Я не инженер, — напомнил я спокойно. — Мое дело — идея и общее устройство. Расчеты, допуски, материалы — это к вам. Но тот, кто уже строил такой двигатель, сделал его рабочим. Значит, задача решаемая.

Да я и сам в этом не сомневался, когда описывал принцип еще Николаю. Жаль, что он меня подвел.

Мужчина встал и прошел к окну, заложив руки за спину. Плечи под сюртуком напряглись. Я же ждал, что он мне ответит.

— Допустим, — сказал он, повернувшись. — Допустим, это не фантазия. Но вы должны понимать: даже если принцип вам ясен, то воплотить его в металле — это не неделя и не две. Мне нужно разобраться в идее досконально. Снять размеры. Сделать эскизы, потом — рабочие чертежи. Подобрать литейщика, токаря… Никак не меньше месяца, господин Винокуров. И это при самом благоприятном раскладе.

Месяц. Я смотрел на него и понимал: он не торгуется и не тянет время. Просто называет реальный срок — свой, инженерный, честный. При том, что Николай как-то управился в гораздо более сжатые сроки. Не иначе, по-дилетантски просто не обращал внимания на все те нюансы, что пронеслись в голове Шпаковского, а пер напролом. И у него получилось. Из-за чего я так же честно, как инженер, понимал: месяца у меня нет. И уговорить его поторопиться не получится. Это читалось в его упрямых глазах.

— Извините, что отнял у вас вечер, — сказал я, поднимаясь.

Шпаковский нахмурился.

— То есть как? Вы отказываетесь от моих услуг из-за срока?

— Срок для меня — главное условие. Я не могу ждать месяц. Мне нужно идти в департамент раньше — гораздо раньше.

Он снова снял пенсне, на этот раз спрятал в нагрудный карман. Жест был решительный, даже резкий. Мне даже на секунду показалось, что он сейчас изменит срок, сократив его…

— Что ж, — произнес Шпаковский сухо, — воля ваша. Но позвольте заметить: тот, кто пообещает вам готовый образец за две недели, либо обманщик, либо дилетант. Первый возьмет деньги и пропадет. Второй соберет такое, что взорвется при первом запуске. Я ни тем, ни другим не являюсь.

Николай — как раз из последних. Но у него прототип не взорвался, иначе бы он не торопился застолбить патент.

— Я это вижу, — ответил я, провожая его к двери. — И ценю вашу прямоту.

В прихожей мужчина взял свою трость с собачьей головой, надел котелок, снятый при входе. На мгновение задержался, глядя на меня с непонятным выражением — то ли с жалостью, то ли с уважением.

— Господин Винокуров, — сказал он тише. — Надеюсь, у вас получится. Идея-то стоящая.

Я кивнул. Щелкнул замок, шаги затихли на лестнице. Я вернулся в гостиную, сел к столу и закрыл альбом, а затем и вовсе его убрал, вместе со всеми принадлежностями для рисования.

Первая неудача меня не расстроила. Что до Шпаковского — он свое дело знает, спору нет. Месяц — это честно, но долго. У меня же в запасе еще две кандидатуры, завтра придут. Не выйдет с одним — выйдет с другим. Торопиться некуда, хотя на душе и скребло.

Чуть посидев, я ощутил себя в растерянности. Чем сейчас заняться — я не знал. Да и устал я что-то работать. Хотелось просто отдохнуть. Итак кручусь, как белка в колесе. То Милашин с его угрозами, то над картиной для Филатова корплю, в салон Елены Павловны ходил тоже не отдохнуть опять же. И главное — в воскресенье толком расслабиться не вышло, сегодня — статистические таблицы по Саратовской губернии, снова капитан Филатов с акварелью, теперь еще и беседа с инженером. Так и загнать себя недолго.

«Все! Никаких дел, пока Настя с Аней не вернутся», — решил я.

Но одному отдыхать скучно. Да и что мне делать-то? Ни телевизора, ни интернета… Книгу почитать?

Обдумывая эту мысль, я вспомнил свой путь сюда. Тогда, в дороге, я от скуки вспомнил про кроссворд. Самый обыкновенный — сетка, клетки, слова по горизонтали и вертикали. В этом времени ничего подобного еще не знали. Я набросал несколько штук в путевом блокноте, потом показывал сестрам — они сперва не поняли, а потом увлеклись. Анна, помнится, разгадала «конституцию» по трём буквам и страшно собой гордилась.

А что, если…

Идея оформилась сразу. Я придвинул чистый лист, взял карандаш. Если сделать с десяток таких кроссвордов, сходить и показать Достоевскому — он наверняка знает издателей. Газетчики падки на новинки: кроссворд печатают в номере, читатели решают, следующий номер ждут с нетерпением. Продавец увеличивает тираж, издатель доволен, а я получаю процент. И главное — не мне же их сочинять до скончания века. Наладить выпуск, нанять кого-нибудь с головой, кто будет составлять сетки. А сам — решать, когда захочется. Это как с шахматной задачей: придумывать куда сложнее, чем разгадывать.

Да, Федор Михайлович — фигура подходящая. Он вхож в литературные круги, с редакторами знаком. К тому же вопрос: как оформить авторские права на такую выдумку? Патент? Публикация с именем? Нужно с ним посоветоваться. Заодно и повод нанести визит появился.

Я уже обдумывал, как лучше объяснить Федору Михайловичу саму механику кроссворда — вопросы по горизонтали и вертикали, пересечения, нумерация, — когда в дверь постучали. Не тихонько, как стучит прислуга, а громко, с каким-то музыкальным перестуком — раз-два-три, раз-два. И сразу голос, приглушенный дверью, но вполне узнаваемый:

— Роман Сергеевич, открывайте! Мы к вам прямиком из филармонии — еще и нот не разобрали толком!

Венявский. А второй голос, пониже, с легкой хрипотцой, добавил:

— И не вздумайте говорить, что заняты. Я лично видел в окне — вы без сюртука сидите.

По голосу — Мусоргский. Вот так номер.

Я поднялся, одернул рубашку и пошел открывать. На пороге стояли двое: Венявский — как всегда подтянутый, в светлом сюртуке, с футляром скрипки в левой руке; и рядом с ним — коренастый, с взъерошенными волосами и в расстегнутой шинели Мусоргский. Узнал я его сразу, хоть и встречались мы лишь один раз в бане. Теперь сомнений не осталось.

— Какими судьбами? — спросил я, отступая в прихожую.

— А вот какими! — Венявский шагнул внутрь, ставя футляр у стены. — Я сегодня встретил Модеста Петровича в филармонии. Мы разговорились, и я показал ему ту вещь, что мы представляли в салоне Ее Высочества, — он покосился на меня с улыбкой, — ну, с барабанами, помните? Которую вы мне подарили. Сегодня вот расписывал партитуру для малого оркестра, добавил духовых инструментов в кульминации. И Модест Петрович пришел в совершеннейший восторг.

— Не то слово, — перебил Мусоргский. Голос у него был сочный, с хрипотцой, каждое слово он будто выталкивал. — Я как услышал — ахнул. Свежо, дерзко, а ритм ни на что не похож. Спрашиваю: чье? Генрик говорит: теперь мое, а так — Роман Винокуров основу придумал. А я ему: позвольте, это не тот ли Винокуров, с которым я в воскресенье в Туляковских банях парился? Сосед по полку, честное слово! И я тут же потребовал — ведите меня к нему немедленно!

Я рассмеялся. Вот уж воистину — мир тесен.

— Проходите в гостиную, — сказал я. — Чаю? Или, может быть, чего покрепче?

— Покрепче, — кивнул Мусоргский, оглядывая коридор с таким видом, будто приценивался к акустике.

Из «покрепче» у меня был только кофе. Сам я не любитель выпить, но сделал себе заметку — приобрести для подобного случая что-нибудь. Пока я наливал кофе, Венявский устроился в кресле, а Мусоргский предпочел встать у окна, заложив большие пальцы за жилетные карманы. Он явно не привык подолгу сидеть на одном месте. Я подал ему чашку, которую он выпил залпом, крякнул и сразу перешел к делу:

— Роман Сергеевич, я без обиняков. Мне нужен человек, который чувствует русский лад. Не итальянщину, не немецкую выучку, а наше — с надрывом, с хрипотцой, с церковным распевом и кабацкой песней одновременно. Я сейчас над «Борисом» работаю, но вижу — не один я. Вы себе представляете, что можно сделать, если объединить усилия? Русская опера — она ведь только-только нарождается, Глинка почву вспахал, а нам сеять. И вы со своей музыкой…

— Модест Петрович, — перебил я, поднимая ладонь. — Вы мне льстите. Вся моя музыка, как вы изволили выразиться — это так, дилетантские опыты.

Продолжать свою «музыкальную карьеру» я не хотел, но парень был с этим категорически не согласен.

— Бросьте! — он даже поморщился. — Дилетант — это тот, кто Берлиоза по нотам разбирает и думает, что постиг искусство. А вы — вы мелодии слышите. Живые. Такому не учат, это откуда-то… — он постучал пальцем по виску. — Отсюда. Или отсюда, — палец переехал на грудь. — Я не знаю. Но таких людей наперечет. Вы мне нужны, Роман Сергеевич.

— И что же вы предлагаете? — спросил я из вежливости.

— Для начала — приходите ко мне. Послушаете, над чем я бьюсь. Что-то подскажете. Может, вместе сцену разберем. А там — кто знает? Соавторство? Я, знаете ли, не жадный. Готов хоть сейчас подписать бумагу.

Венявский сидел молча, потягивая кофе, но уголки губ у него подрагивали. Он явно наслаждался ситуацией.

А я — нет. Чувство, что я «вор», от подобной похвалы лишь нарастало внутри. Ведь всё, что я «сочинил», было заимствовано. У исполнителей и композиторов, о которых здесь никто не знал, но которые — для меня — были живы. Первоначально-то я хотел всего лишь исполнить несколько песен для узкого круга — своих родных и близких. Потом эта ситуация с Волошиным произошла, а потом все стало нарастать, как снежный ком. И вот — мне уже настоящий композитор, пусть он пока еще и молод, предлагает работать вместе. Но строить репутацию и входить в историю русской оперы на чужом материале — нет, это было не по мне. Совесть не позволяла. И я понимал, мое дилетантство в этом деле при более тесном сотрудничестве станет выпуклым, что потянет за собой довольно неудобные вопросы уже со стороны вот этого жизнерадостного парня. Проще всего сейчас было уклониться.

— Модест Петрович, — сказал я как можно спокойнее, — я польщен. Честное слово. Но я не композитор. У меня другие занятия, вы знаете. Статистический департамент, родственные дела, теперь еще… один технический проект. Музыка для меня — отдохновение, не более. Я не потяну ту нагрузку, которую вы на меня вешаете.

— Отдохновение! — фыркнул Мусоргский. — Скажите еще — баловство. Да с таким «баловством» вы могли бы через год писать оперу не хуже моего. Что за дела? Статистика, проект… Это все подождет.

— Не подождет. Там решается серьезный вопрос. И я в нем уже по уши.

— Так вы что, — он прищурился, — испугались? Думаете, не справитесь? Или слава страшит?

— Слава — точно нет, — ответил я, усмехнувшись. — Просто музыка для меня — не дело жизни. Я в ней гость, а не хозяин.

— А кто тогда хозяин? — он шагнул ко мне, и в этом движении было столько искреннего недоумения, что я на миг растерялся. — Да послушайте, Роман Сергеевич, вы же слышите то, чего другие не слышат. Хозяин — это тот, кто слышит. А гость — он пришел и ушел. Скажите честно: вы можете уйти?

Я вздохнул. Мусоргский был настойчив, как ребенок, требующий игрушку. И, как всякий ребенок, он не понимал, что у взрослого могут быть причины отказывать, которые не укладываются в простые «хочу — не хочу».

— Модест Петрович, — начал я снова, — поймите правильно: все, что вы слышали, продиктовано музой, кратким вдохновением, которое я не контролирую, а не работой и…

В этот момент в коридоре щелкнул замок. Послышались шаги, легкий смех, шорох юбок. Дверь в гостиную приоткрылась.

— Роман, мы вернулись! — голос Анастасии, чуть запыхавшийся, веселый. — Мы нашли, представляешь? Ту швею, которая пообещала нам…

Она заглянула в комнату и осеклась, увидев гостей. А следом и Анна выглянула из-за ее плеча. Фух, спасительницы!