12 — 13 декабря 1859 года

Петербург. Возле Туляковских бань

Иван был напряжен. С того самого разговора с Анной, когда он узнал, что девушка в беде и фактически в заложниках, он не находил себе места. Даже поход в полицию его не успокоил. Милашин прекрасно помнил тот скептический взгляд околоточного надзирателя, который не поверил ему на слово. Не поверить ему! Дворянину! Не желая успокаиваться, Иван уже на следующий день вновь пришел в полицию, чтобы узнать — они сделали хоть что-то по его делу?

— Опрос мы провели. Вы с одной стороны правы — девушки находятся рядом с господином Винокуровым из страха за свою жизнь… — говорил тогда надзиратель.

— Вот! Я был прав! Вы взяли его под арест? — с надеждой спросил тогда Иван.

— Но с другой, — не обращая внимания на то, что его перебили, продолжил надзиратель, — факта запугивания со стороны господина Винокурова не установлено.

— Это как? — не поверил своим ушам Иван. — Вы же сами только что сказали — девушки рядом с ним из страха!

— Они верят в какое-то пророчество, — устало вздохнул тогда полицейский. — Сейчас мы работаем над тем, чтобы установить — существует ли оно, и если да, то было сделано по заказу господина Винокурова или без его участия. Если господин Винокуров не имеет отношения к введению девушек в заблуждение, то мы не можем ничего вменить ему в вину. В этом случае — страхи дам, за которых вы так переживаете, это лишь их страхи. И наказывать господина Винокурова нам тогда не за что.

Милашина потрясло то равнодушие, с каким говорил полицейский. Но большего мужчина от него добиться не смог. И тогда решил действовать сам. Для начала он захотел поговорить с Анной лично, без присутствия посторонних, особенно Винокурова. Но как подгадать момент? Только наняв частного детектива.

Ищейка установил слежку за сестрами Скородубовыми в тот же день. И моментов, когда они были в отрыве от Романа, хватало. Да вот беда — сам Милашин в это время не мог к ним подойти. Как назло его начальник не давал Ивану отлучиться со службы, а когда появлялось свободное время, девушки были уже в компании Винокурова. Оставалась одна надежда — что в свой выходной день он все же сможет с ними поговорить. Правда совсем уж полагаться на удачу Милашин не стал. Получив от ищейки сведения, что Скородубовы с Винокуровым отправились в Туляковские бани, Иван решил действовать. Он понимал, что лишь в банях девушки будут отдельно от Романа, а потом вновь объединятся и могут уже до самого вечера не расстаться. А в будни на Милашина опять насядет начальник, и выкроить минутку на разговор не выйдет.

Добравшись до бань, Иван первым делом узнал у нанятого детектива — внутри ли еще девушки.

— Пока моются, — спокойно ответил мужчина чуть за сорок лет. Даже в гражданском платье в нем чувствовалась выправка — явно раньше служил, скорее всего в полиции.

— Организуйте мне с ними встречу, — хмуро сказал ему Милашин. — Пусть выйдут, пока Винокуров еще в банях.

Детектив не стал спорить, будто это невозможно, а лишь коротко кивнул, принимая задание.

— С вас дополнительно еще десять рублей, — лишь добавил он напоследок.

И вот, буквально через несколько минут дамы все же покинули Туляковские бани, растерянно и взволнованно оглядываясь. Тут-то Иван и подошел к ним.

— Анна! — выдохнул он, волнуясь и не зная, с чего начать.

— Это вы⁈ — удивленно обернулась девушка. — Но нам сказали… Что вам нужно, — первая растерянность прошла и теперь в девушке появилась агрессия.

И это заставило Ивана собраться. Отбросив свое волнение, он принял максимально уверенную позу и сказал:

— Я пришел спасти вас.

* * *

Открывшаяся мне картина стоящих напряженно девушек и Ивана Милашина напротив мне не понравилась. Между ними явно назревал конфликт, и я поспешил к ним подойти.

Анна была напряжена как струна. Настя рядом с ней кидала панические взгляды по сторонам, словно ища помощи. Рядом стоял Милашин — чуть расставив ноги, заложив руки за спину, точно учитель перед нерадивыми ученицами.

— … сходил в полицию, — договаривал он, и голос у него был ровный, почти будничный. — Дело Винокурова обязательно предадут суду. Скоро вы будете свободны, Анна Петровна, и вы, Анастасия Петровна. Осталось потерпеть.

Настя заговорила первой — тихо, но так, что каждое слово долетало до меня, почти достигшего их троицы, вполне отчетливо:

— Вы хотите нашей смерти, Иван Сергеевич? Так нам это понимать?

Анна шагнула вперед. Теплый платок на ее голове чуть сбился, но она не обратила на это внимания.

— Вы даже не представляете, — ее голос сорвался, — что вы творите. Вы пришли нас… спасти? Вы нас губите. Оставьте нас. Не пишите мне больше. Забудьте, что я есть. Забудьте!

Милашин качнул головой, открыл рот — и осекся, заметив меня.

Я подошел уже никуда не торопясь, надвигаясь на него всем телом, и встал чуть впереди сестер, загораживая их.

— Ты слышал? — Анна повернулась ко мне, на щеках — красные пятна. — Он снова был в полиции и утверждает, что дело уже открыто! Как так?

Милашин повел подбородком:

— Я исполнил долг. И советую вам, Винокуров, не усугублять.

Не успел я ответить как сбоку, от угла улицы, подошел городовой. Шинель застегнута на все пуговицы, усы сурово топорщатся в стороны. Он посмотрел на нашу группу и вздохнул так, словно перед ним не дворяне, а подвыпившие мастеровые.

— Господа, — сказал он скучным голосом, — прошу потише. Вы загораживаете проход. Да и сами посмотрите — на вас уже оборачиваются люди. Разрешайте ваш конфликт в ином месте.

Милашин выпрямился. Провел ладонью по пуговицам сюртука, будто стряхивал пыль.

— Я закончил.

Он коротко кивнул — не нам, скорей собственному решению — и пошел прочь. Городовой проводил его взглядом и тоже удалился, тяжело ступая по брусчатке тротуара.

Мы остались втроем под хмурым небом. С Финского залива тянуло сыростью. Настя тронула сестру за локоть. Анна стояла, глядя в землю, и дышала часто, будто после бега.

— Пойдемте, — сказал я.

Оставлять его выпад безнаказанным я не собирался. Думал, что раз он сходил разок в полицию, то на том и успокоится. При проведении полицией своего долга, как положено, нам ничего не грозило. Но эта выходка… она меняла все. Теперь уже я сам пойду в атаку! Однако сначала нужно успокоить девушек.

Они двинулись за мной молча.

До номеров добрались быстро. Покинув уютное тепло кареты, мы быстрым шагом поднялись до нашего этажа и ввалились в комнаты. Когда вошли в гостиную, Анна все также молча скинула туфли и ушла в спальню. Дверь не закрыла — просто села на край кровати и заплакала, уткнувшись лицом в ладони.

Настя взглянула на меня. В глазах — растерянность пополам с беспомощностью и страхом. Но на нее слова Милашина не произвели такого впечатления, как на Анну. Наверное подспудно считает, что точно останется со мной, ведь мы уже помолвлены. Я не стал ей напоминать, что если меня посадят, то разлука обеспечена. Вместо этого кивнул в сторону спальни:

— Ей сейчас нужна твоя поддержка.

Ничего не ответив, Настя ушла к сестре.

Сняв пальто, я повесил его на крючок и задумался, что нужно сделать, чтобы Милашин успокоился. Не знаю, как идут дела в полиции. Подкупил ли он там кого, или просто пугал девушек? В первом случае идти в участок бесполезно, а надеяться на второй — глупо. Из спальни доносился приглушенный голос Насти — она говорила что-то быстро, неразборчиво, с теми мягкими интонациями, какие бывают только между сестрами. Потом — тишина. Единственное, что мне пришло в голову — обратиться к Николаю Карловичу за советом. Не за решением проблемы — итак я уже чрезмерно пользуюсь расположением контр-адмирала. Но может он хотя бы подскажет, к кому я могу обратиться в полиции, чтобы надеяться на честное ведение этого дела.

За стеклами сгущались петербургские сумерки — не темнота даже, а размытая серость, в которой фонари только угадывались. В банях мы пробыли долго, да и потом я попросил Тихона сильно не гнать, чтобы дать девушкам немного успокоиться в пути под мерное покачивание кареты. Из спальни больше не доносилось ни звука. Я отворил дверь.

Они сидели на кровати рядом. Настя обнимала сестру за плечи, прижавшись щекой к ее волосам. Анна уже не плакала — дышала медленно, глядя куда-то в угол, где на обоях проступал выцветший цветочный узор. Услышав мои шаги, Настя подняла голову. Ничего не сказала — просто чуть отодвинулась, освобождая место.

Я сел с краю. Кровать скрипнула, от чего Аня вздрогнула, но не отстранилась.

— Он не оставит, — проговорила она глухо. — Вы же видели его лицо. Он не оставит.

— Оставит, — сказал я как можно увереннее. — Я разберусь с этим.

Девушка подняла на меня глаза. Веки припухшие, ресницы слиплись.

— А если не получится? Если… ты не успеешь?

— Не думай о плохом. И не таких обламывали, — сказал я бравурно.

Настя молчала. Она смотрела на меня и гладила сестру по спине — медленно, сверху вниз, раз за разом. Впервые вижу, чтобы Настя успокаивала сестру. Мне казалось, что раньше в их паре было все наоборот. Я заметил, что у нее самой подрагивают пальцы.

Мы просидели так с полчаса, почти не разговаривая. Потом Настя встала, зажгла лампу на туалетном столике. Комната наполнилась желтоватым светом. Аня поежилась.

— Я не хочу сегодня спать одна, — сказала она тихо.

Настя посмотрела на меня. Я кивнул.

Мы легли втроем поверх покрывала, не раздеваясь. Настя — слева, я — справа, а Аня посередине. Она повернулась на бок, спиной ко мне, и Настя тут же придвинулась ближе, обняла ее, уткнулась носом в затылок. Никакого интима девушкам сейчас было не нужно. Лишь простое человеческое тепло. Так мы и заснули.

* * *

Царицын

Получив неожиданное письмо от Михайлова, Александр Иванович не стал спешить с ответом. Да и с визитом тоже. Он же не холоп какой, чтобы по первому требованию мчаться к хозяину. Но и игнорировать послание Бориса Романовича было бы глупостью.

Кулаков выждал сутки. Однако и тянуть дольше воскресенья было бы глупо. Михайлов сумел удивить купца. И тем, как быстро обнаружил и вычислил любовника своей дочери, и тем, что написал без посредников — прямо и без обиняков. Это вызывало уважение. Мужчина не ждал от главы дворянского собрания такой прыти в делах, которые касаются не служебных вопросов, а его дочери. Значит, Арина ему дорога. Значит, на это можно давить при необходимости.

День Кулаков потратил на то, чтобы обдумать разговор. О чем говорить с Михайловым? Оправдываться он конечно не собирался. Уверять аристократа в своих чувствах к Арине — тоже: это прозвучало бы фальшиво, да и не те у них с девушкой были отношения, чтобы разводить романы. Но и врагом Михайлова купец уж точно быть не хотел. Обсудить отношения между Ариной и Александром конечно придется, но главное не это. Ведь Кулаков с самого начала, как узнал под маской дочь главы дворянского собрания, решил «идти ва-банк». И сейчас представилась возможность предложить Борису Романовичу дельце, которое с одной стороны принесет выгоду обоим, а с другой — поставит их в равные условия. И решение пришло само собой к вечеру субботы.

В воскресенье Кулаков надел сюртук построже, повязал шейный платок посеребренной булавкой и отправился к Михайлову. Визит в выходной день — дело обычное, не вызывающее толков. Сослуживцы навещают друг друга по воскресеньям; купец, явившийся к главе собрания — это вполне в порядке вещей. Иное дело — приди Александр Иванович к нему в понедельник или иной будний день. Тут уж шепотки пошли бы неизбежно о том, что за вопрос они решали.

Михайлов принял купца в кабинете. Сидел за столом, перед ним — прибор с чернильницей и стопка бумаг. Выглядел спокойным, но пальцы правой руки постукивали по столу — мелко, нетерпеливо. Александр Иванович отметил это сразу и понял: нервничает. Хорошо. Значит, преимущество уже на стороне купца.

— Александр Иванович, — сказал он, не вставая. — Присаживайтесь.

Отказываться Кулаков не стал, чинно усевшись в кресло напротив дворянина. От предложенного чая отказываться не стал — совместная трапеза располагает, а предстоящий вопрос был довольно деликатным и дерзким.

— Борис Романович, — начал Кулаков, когда понял, что предложенный чай — лишь формальность и сам Михайлов не спешит вести светские беседы. Разговор придется форсировать, — вы меня позвали, я пришел. Догадываюсь, о чем бы вы хотели со мной поговорить. Сразу очерчу свою позицию — никаких долгосрочных планов или, упаси боже, влюбленности у меня в… одну девушку нет, — не стал он все же напрямую называть имя дочери дворянина, чтобы еще сильнее его не провоцировать. — И потому разговор наш я бы хотел повести в ином направлении.

Михайлов чуть прищурился.

— Отрадно слышать первое, — подтвердил Борис Романович мысли Кулакова, что тот не желал бы, чтобы тайная связь вдруг из-за чувств стала явной. И тут же сумел удивить купца. — Если все так и останется… то я не против. Но ровно до момента, пока не найду этой… девушке новую пару, — с сарказмом закончил мужчина. — И о каком же ином направлении вы тогда пришли поговорить? Я слушаю.

— Положение у дворянства, Борис Романович, сейчас сложное. И вы, как глава собрания, понимаете это лучше всего. Давайте называть вещи своими именами — дворянство беднеет, а казна не помогает. Да еще и хотят у помещиков еще больше денег забрать, отдав землю крестьянам. И я хочу предложить помощь, хотя бы в нашем уезде для начала, решить частично этот вопрос, а нам с вами — заработать.

Михайлов промолчал, но взгляд стал цепким. И Кулаков воспринял это, как молчаливое согласие выслушать купца.

Александр Иванович не заставил себя долго ждать и изложил суть. Контрабанда из Османской империи. Ткани — шёлк, муслин, дамаск. Чай цейлонский, отборный. Кулаков берет на себя завоз: у него есть люди, есть каналы, есть возможности доставить товар в Царицын без лишних глаз. От Михайлова требуется сбыт. Он предлагает товар дворянам — тем, кому нужна качественная материя по цене ниже рыночной. Ведь отказываться от своего образа жизни они не станут — это и потеря репутации, да и просто никому не хочется терять комфорт. Выгода же у их союза — в отсутствии акциза. Себестоимость товара настолько низка, что, даже уступив в цене против рынка, оба останутся в хорошем барыше.

— Это незаконно, — сказал Михайлов глухо, когда купец закончил. Лицо его закаменело.

— Незаконно, — не стал спорить Александр Иванович. — Но выгодно. И давайте начистоту — вам не впервой преступать закон. Пусть никто вас за руку не ловил, но…

— Я никогда не крал у страны! — процедил Михайлов.

Он поднялся из-за стола. Александр Иванович видел, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулак.

— Вы предлагаете мне, главе дворянского собрания… — голос его дрогнул, но не от слабости — от гнева. — Вы предлагаете мне заниматься контрабандой? Вы понимаете, с кем говорите? Я вас, сударь, должен сейчас же сдать полиции.

Купец еле сдержался от усмешки. И это ему говорит тот, кого за глаза называют «скользким змеем»!

— Можете, — удержав лицо и не двигаясь с места, спокойно кивнул мужчина. Вот и пришел черед его «козыря», без которого этот разговор никогда бы не состоялся. — Только потом епархия заинтересуется тем, что ваша дочь тайно встречалась с женатым купцом. Я ведь не отопрусь, Борис Романович. Мне тогда терять будет нечего — денег и свободы вы меня лишите, а мое имя и так купеческое, а не графское. А вот Арина… — Кулаков выдержал паузу. — Ее репутация будет погублена. И мужа вы ей тогда не найдете никогда. И внуков, продолжателей вашего рода, вам не видать. Сами понимаете.

Михайлов смотрел на купца с яростью. Не столько от предложенной сделки, сколько от факта, что его шантажируют. Что он не может сделать наглому купцу ничего, кроме как просто отпустить. Да и тогда это не гарантирует, что Александр Иванович не применит шантаж позже к своей выгоде. В комнате повисла тишина. Часы на каминной полке отсчитали четыре удара. Михайлов опустился обратно в кресло и провёл ладонью по лицу.

— Мне нужно подумать, — проговорил он наконец.

— Думайте, — встал Александр Иванович. Он понимал, что одно дело — бороться с местными дворянами, пусть даже не совсем законными методами, и совсем иное — перейти дорогу государству. Каким бы Борис Романович не был ушлым и хитрым, но он был дворянином. Которые изначально должны служить стране, а не воровать у нее и государя. Хотя как знал Кулаков, в столице подобным мало кого удивишь. — Я не тороплю вас. Но и вы с решением не затягивайте. Время, Борис Романович, такой же товар, как шелк. Только его не завезешь из-за моря.

В прихожей мужчина задержался лишь затем, чтобы взять с вешалки шляпу. И тут увидел ее.

Арина стояла в проеме гостиной — замерла, прижав к груди какую-то книгу в тёмном переплёте. Первую секунду она смотрела на мужчину с простым женским любопытством: кто таков? С чем пожаловал к отцу? Кулаков это сразу понял — она ведь никогда не видела его лица. Их встречи всегда проходили в полумраке, в масках, и, судя по ее вопросам, она до сих пор не догадалась, кто скрывается под этой маской.

Но когда Александр Иванович двинулся к выходу, любопытство в ее глазах сменилось иным выражением. Она узнала его. Не лицо — посадку головы, плечи, манеру ступать. Мужчина успел заметить, как ее пальцы стиснули книгу, а взгляд метнулся к двери кабинета. Всего мгновение — но в нем было все: страх, узнавание, немой вопрос.

Никак комментировать ее мимику купец не стал. Просто наклонил голову в легком поклоне, надел шляпу и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, он представил, как она стоит там же, глядя на дверную ручку и, должно быть, решая, войти ли к отцу или дождаться, пока он сам выйдет. Но это уже были не его заботы.

* * *

Петербург

С самого утра я уже был на ногах. Утро началось рано. Девушки в середине ночи облепили меня руками и ногами, из-за чего вылезти, не разбудив их, не удалось. А после утреннего туалета и умывания они еще и потребовали ласки. Не словами — поглаживая меня по спине, щекоча мою шею поцелуями и принимая провокационные позы. Обеим хотелось поскорее выкинуть из головы вчерашнюю встречу с Милашиным и его слова. Я не стал сопротивляться, да и желания такого по сути не было.

Удовлетворив своих дам, я помчался в Адмиралтейство к Краббе. Адмирал принял меня не сразу. В его дверь то и дело то забегал его адъютант, то он выходил с пачкой бумаг и распоряжений, то какой иной офицер тщательно осматривая перед дверью свой внешний вид, заходил с докладом. Но все же Николай Карлович нашел для меня минуту.

— Родителям написал? — первым делом спросил он меня после короткого приветствия.

— Да, спасибо, что передали их телеграмму.

— Тогда по какому вопросу? — спросил он деловито, возвращаясь к бумагам на столе.

Я кратко, словно читал рапорт, обрисовал сложившуюся ситуацию с Милашиным.

— Нужен ваш совет, — честно закончил я в конце. — Помощи не прошу — сам разберусь, но как лучше поступить, не знаю, — поспешно добавил я.

Оторвавшись от бумаг, Краббе поднял на меня тяжелый взгляд.

— Если все так, как ты описал, то просто отправь телеграмму в Царицын кому-нибудь из знакомых. Пускай те по месту сходят в полицию и вместе с приставом под их свидетельством опросят ту цыганку. В случае если этот господин Милашин кого подкупил, то эти показания разобьют его слова в пух и прах. А следом сможешь подать сам на него в суд за клевету.

— Спасибо, ваше превосходительство, — искренне поблагодарил я адмирала.

Больше задерживаться у него я не стал. Николай Карлович и сам занятой человек, да и у меня дела найдутся. Телеграмму я отправил уже через полчаса на имя Волошина. Попутно добавил для Емельяна Савватеевича, что написанная для него песня имела успех в салоне Великой княгини. Пусть офицер порадуется, а заодно и не отмахнется от моей просьбы. И только потом я отправился в Центральный статистический департамент, как планировал раньше, еще до всей этой истории с Милашиным.

Самарин дал мне адрес ещё два дня назад, и теперь я шел по Малой Морской, отыскивая нужный дом. Управление помещалось в трехэтажном здании бывших присутственных мест — внутри пахло бумагой, клеем и табаком, который курили в коридорах служащие.

Чиновник, к которому меня направили, носил фамилию Прянишников и был лыс, слегка небрит и явно скучал. Однако гербовый лист от Великой княгини произвел на него впечатление: он прочитал его дважды, после чего заметно оживился и предложил пройти в архивную комнату. Там, среди шкафов, набитых папками с губернскими отчетами, я отыскал материалы по Саратовской губернии. Сведения были разрозненные: число дворов и душ, посевные площади, количество скота, недоимки, рекрутские списки за последние три года, но все это лежало отдельно, каждый отчет в своей папке, без сводной таблицы. Так и оказалось, как предупреждал Самарин — статистика в империи велась по ведомствам, но не сводилась в единую картину.

Я сел за свободный стол у окна, достал чистую тетрадь и принялся переписывать данные в нужном мне порядке. Сначала вывел графы: уезд, число помещиков, число дворов, общинные земли, подушный сбор, средний урожай ржи и пшеницы за последние пять лет, число тяглых и нетяглых, школы, больницы. Потом, сверяясь с папками, стал заполнять строки — уезд за уездом. Цифры шли туго: в одном отчете не хватало данных по урожаю, в другом — по общинным наделам, приходилось выискивать примечания мелким шрифтом, сноски на другие папки, которые я тут же запрашивал. Прянишников носил мне папки без возражений, только кряхтел — видимо, гербовый лист продолжал действовать.

Я просидел за этой работой до обеда. Когда стрелка на стенных часах показала час пополудни, я переписал последнюю строку по Вольскому уезду и закрыл тетрадь. На сегодня хватит. Предварительная таблица была почти готова: четырнадцать уездов, сорок восемь позиций, пустых клеток хватало, но еще день такой кропотливой работы, и они заполнятся. А вот чего я здесь не найду, то позже можно будет дозаполнить по земским отчетам, которые надо запросить телеграфом со ссылкой на поручение члена императорской фамилии. Я поблагодарил Прянишникова, оставил ему пятерку за труды, глядишь, в следующий раз уже без всякой бумаги мне будет рад, и вышел на улицу.

Домой вернулся во втором часу. Анны и Анастасии не было — они, как и договаривались накануне, убежали к портнихам. И это хорошо! Пусть отвлекутся от всей этой неприятной ситуации с Милашиным. На столе в гостиной стояла остывшая чашка кофе, которую мне оставила Анастасия, и лежала записка: «Будем к вечеру. Не скучай». Я усмехнулся, отпил холодный кофе и сел за эскизы Филатова.

Наброски фрегата я сделал ещё на пирсе, но теперь требовалось перевести их в акварель — не чистовую, а рабочую, чтобы понять, как лягут тени и блики на воду. Корабль Филатов просил изобразить в движении, под парусами. Я отложил три листа, подготовив на них три эскиза. Работа заняла часа полтора. Закончив, я отложил эскизы сохнуть и подошёл к этажерке в углу гостиной.

Там лежали газеты, которые Тихон когда-то принес мне по моему же приказу. В прошлый раз я успел уже подчеркнуть несколько фамилий инженеров, но после разговора со стряпчими решил, что встречаться с ними мне не нужно. Однако после сообщения отца свое мнение я поменял. Теперь мне нужна встреча по другому вопросу — опередить Лисова, пока тот добирается до Петербурга или Москвы — тут уж я могу лишь гадать.

И вот — фамилии передо мной. Шпаковский, Костович, Огнеслав Костомаров и ещё двое, чьи имена попались в заметках о публичных лекциях и собраниях Русского технического общества.

Я сел к столу и переписал все пять фамилий на отдельный лист, уже не карандашом, а чернилами и сделал короткие послания для них. Теперь следовало понять, кто из них еще свободен и находится в Петербурге сейчас, кто согласится встретиться и — главное — кто возьмется не просто за чертежи, а за сборку самого двигателя. Чертежи — это хорошо, но готовый образец безусловно во много крат лучше.

Позвав Тихона, я передал ему конверты с письмами для инженеров, в которых были короткие предложения о встрече. Объяснив, где их можно найти, я добавил слуге:

— Если ответа сразу нет, то ждать не надо. Отправляйся к следующему. И так, пока всех не объедешь. Не найдешь кого — тоже не беда. А как закончишь, сам дуй в портовое управление. Я там буду. Если задержусь — жди у входа.

Тихон сунул конверты за отворот рукавицы, кивнул и вышел. Я переоделся в сюртук, взял папку и, поймав извозчика, поехал к порту.

В управлении меня встретил писарь за конторкой. Макнув перо в чернильницу и не поднимая головы, он спросил, к кому я. Через десять минут меня провели в знакомый кабинет Федора Алексеевича. Видимо офицер маялся с похмелья или просто был не в настроении, потому что при моем появлении лишь буркнул вместо приветствия:

— Уже сделали? Показывайте.

Я решил пока не обращать на его поведение внимания и разложил листы прямо на столе, прижав угол тяжелой чернильницей. Первый эскиз — фрегат в спокойной воде, корма вполоборота. Второй — носовое украшение крупным планом, с деталями резьбы. Третий — судно левым галсом, ветер наполняет паруса, нос режет неспокойную волну. С верхушками мачт я чуть переборщил, но линейную перспективу выдержал.

— Выбирайте, в каком виде я должен исполнить ваш заказ.

Филатов водил пальцем по бумаге, не касаясь. Задержал дыхание на третьем. Потом отодвинул два первых и придвинул третий к себе.

— Вот этот, — сказал он.

Вполне ожидаемо. Именно третий эскиз выглядит живее и дает простор для фантазии.

— Как видите — работа не стоит на месте. Будет неплохо, если вы дадите мне задаток.

Капитан полез в ящик, достал портмоне и отсчитал десять красных бумажек — сто рублей серебром. Положил веером рядом с чернильницей.

— Когда ждать картину?

— Сроки не поменялись — к концу этой недели я ее завершу, — пожал я плечами.

Он коротко кивнул, заодно давая понять, что наш разговор закончен. Я собрал эскизы, убрал деньги в бумажник и покинул его кабинет. Вот на эти деньги теперь можно расплатиться с инженером, которого выберу. Как раз и на сам прототип двигателя должно хватить.

Я вышел на крыльцо. Холодный ветер с залива мешал соль с угольной пылью. Тихон уже успел объехать всех инженеров и стоял возле кареты, зябко кутаясь в тулуп.

— Инженеры ответили? — спросил я.

— Да, господин, но не всех нашел, — ответил он. — Трое отозвались и готовы с вами встретиться.

Вот и замечательно. В переданных конвертах я указал свой адрес и время — для каждого инженера свое. В этот раз мне нет нужды собирать всех вместе одновременно, как я сделал со стряпчими. И вскоре первый из них должен уже подъехать. Пора поспешить домой.