19 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Карета остановилась у доходного дома. Аня первой выбралась наружу, не дожидаясь руки кучера. Настя вышла следом, и они быстро, почти бегом, поднялись на свой этаж. В квартире было тихо и пусто. Сестры сняли верхнюю одежду, не проронив ни слова. Аня прошла в гостиную и села на диван, обхватив плечи руками. Настя осталась стоять у окна, глядя на улицу.

— Я так и знала, — сказала Настя, не оборачиваясь. — Кто-то донес. В этой столице у всех есть глаза на затылке.

Аня не ответила. Она смотрела на свои колени, и думала совсем о другом. О том, как глупо они попались. О том, что согласилась на эту баню не потому, что очень хотелось париться, а потому, что Роман предложил — а ей нравилось, когда он предлагал что-то только им троим. И теперь эта маленькая радость обернулась угрозой.

— Мы ведь ничего такого не делали, — продолжала Настя. — Ну пошли втроем. Ну посидели в пару. Что в этом преступного? Кому какое дело?

Аня подняла глаза на сестру. Та стояла, скрестив руки, и хмурилась — но в ее хмурости не было страха. Скорее досада. Почему-то сейчас она была гораздо смелее своей сестры и проще смотрела на вещи. Аня же чувствовала, как внутри сворачивается холодный комок вины.

Настя вскоре ушла к себе — кажется, переодеться и умыться. Аня осталась в гостиной. Она сидела и перебирала в памяти все, что привело их к нынешнему положению. И чем дольше она думала, тем яснее ей становилось: виновата она одна.

Вот как все началось? С той ночи, когда она, укрывшись темнотой, прокралась в спальню к Роману, выдав себя за сестру. Сделала это не по любви, а из страха. Аня сама, первая, решилась на эту глупость. И пусть потом все как-то странно, болезненно, но разрешилось, первый шаг сделала она. Именно она пробила брешь в той стене, которую Роман не решился бы переступить.

Потом был Милашин. Когда они встретились с ним в Петербурге, и он предложил ей встречаться чаще с намеком на более тесную связь в будущем, Аня испугалась. И вместо того чтобы объяснить все сразу — спокойно, твердо — она сбилась, замямлила, дала ему повод думать, будто Роман ее удерживает силой. Иван тогда не дослушал, побежал в полицию — но разве не она сама, своим страхом, подтолкнула его к этому? Не она ли не нашла нужных слов?

Аня вспомнила их детство. То странное, полудетское желание — иметь одного мужа на двоих. Это была ее идея. Ее, не Настина. Она помнила, как горячо уговаривала сестру, как рисовала картинки будущего — дом, сад, один мужчина, улыбающийся им обеим. Настя тогда согласилась, но Аня теперь понимала: сестра согласилась из любви к ней, из нежелания ранить отказом. Не потому, что сама этого хотела так же сильно.

А потом появился Роман. И Настя вдруг расцвела — по-настоящему, без оглядки. Аня помнила, как смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается что-то темное, некрасивое. Злость. Зависть. Она завидовала сестре. И боялась — что останется одна, без мужа, без будущего, без всего, что сулила им детская мечта.

И над всем этим дамокловым мечом висел страх перед грядущим, которое описала в пророчестве та цыганка. Что через год они умрут — если только не будут рядом с Романом. И Аня, стыдясь самой себя, почувствовала тогда облегчение. Да что там — почти радость. Вот оно, оправдание. Теперь она может быть с сестрой и ее женихом не потому, что это совпадает с ее детским желанием быть вместе с сестрой и делить с ней одного мужчину, а потому, что так нужно. Так суждено. Так правильно.

Она уткнулась лицом в ладони. Ей было горько и стыдно — до жжения в груди. К чему все это привело? Она стала обузой. Источником проблем. Из-за нее Роман вынужден был сейчас куда-то идти, с кем-то разбираться. Из-за нее Настя сидела сейчас в своей комнате и волновалась за жениха. Все, к чему она прикасалась, портилось. Все, что она любила, страдало.

Она поднялась.

Дверь в комнату Насти была приоткрыта. Аня постояла, прислушалась — кажется, сестра перебирала что-то в шкафу, негромко шуршали платья. Аня не стала прощаться. Не стала ничего объяснять. Просто накинула шубку, взяла с вешалки платок и бесшумно выскользнула за дверь.

На улице все еще было светло. Мороз усилился, под ногами скрипел снег. Аня шла быстро, не оглядываясь, сама еще до конца не понимая, куда идет. Знала только — к Милашину. Она должна сама, без Романа, без сестры, закончить эту историю. Вряд ли кто-то другой мог заставить так среагировать Романа там, в бане. Адреса Ивана Сергеевича у нее не было. Но она помнила, в каком участке принимали заявление Романа — он рассказывал. Значит, там должны знать адрес Милашина: он же проходил по тому же делу.

В полицейском участке было тихо. Воскресенье, присутственные часы сокращены, посетителей почти нет. За столом в дежурной комнате сидел офицер — молодой, с жидкими усиками. Он поднял глаза на вошедшую девушку и заметно оживился: барышня в участке — явление редкое.

Аня подошла прямо к столу.

— Мне нужен адрес господина Милашина Ивана Сергеевича.

Офицер нахмурился.

— Сударыня, мы не в справочном бюро. Я…

— Мне это очень нужно! — перебила полицейского девушка. — Дело касается досудебных переговоров. Я — одна из потерпевших. Моя фамилия Скородубова. Анна Петровна. Заявление подавал господин Винокуров, если вам это о чем-то говорит.

Фамилия, кажется, была офицеру знакома. Он помедлил, потом полез в шкаф, вытащил папку, пробежал глазами.

— Скородубова… да, вижу. Ну что ж, — он вздохнул, подумал, будто вспомнил о чем-то, и выписал адрес на клочок бумаги. — Только, барышня, переговоры переговорами, а вы уж осторожность имейте.

Аня взяла бумажку и вышла.

Квартира Милашина находилась в доходном доме на Гороховой. Дверь ей открыл слуга средних лет. Он сообщил, что Иван Сергеевич отсутствует, и когда будет — неизвестно. Аня ответила, что подождет, и осталась на лестничной площадке, прислонившись спиной к холодной стене.

Она не знала, сколько прошло времени. Минут сорок, может — час. Лестничная площадка была полутемной, пахло капустой и керосином, где-то наверху хлопали двери. Аня стояла, кутаясь в платок, и думала о том, что скажет Ивану Сергеевичу. Слов она заранее не готовила — знала только, что будет говорить честно.

Шаги на лестнице она услышала раньше, чем увидела его. Медленные, неровные. Когда Милашин поднялся на площадку, Аня не сразу узнала его — настолько он был не похож на того уверенного, холеного мужчину, каким она его запомнила. Шинель в пыли, воротник сбит, лицо серое, взгляд потухший. Он шел, глядя под ноги, и заметил ее, только когда подошел почти вплотную.

Остановился. Замер. Руки его безвольно повисли вдоль тела.

— Анна Петровна? — голос у него был сиплый, будто он долго кричал или, наоборот, молчал из последних сил. — Вы… как вы здесь?

— Я пришла поговорить, Иван Сергеевич, — сказала Аня. — Можно войти?

Он молча кивнул, не в силах что-то произнести, и постучал в дверь. Открывший слуга тут же стал суетиться — хотел помочь привести одежду своего господина в порядок, но Милашин отмахнулся от него. Он помог Ане снять шубку — пальцы у него при этом дрожали — и провел в гостиную. Сел напротив, не зная, куда деть руки.

Аня заговорила первой.

— Я прошу вас, Иван Сергеевич, оставить меня и мою семью в покое. Раз и навсегда. Все, что между нами было — или могло быть — закончено. Я не держу на вас зла. Но и не хочу больше иметь с вами ничего общего.

Он поднял на нее глаза. В них стояла мука — непритворная, глубокая.

— Анна Петровна, позвольте… позвольте мне хотя бы объяснить. Я никогда не желал вам зла. Я действовал глупо, дурно, но все, что я делал — я делал из любви к вам.

Аня слушала молча. Он говорил долго, сбивчиво: о том, как увидел ее впервые, как полюбил сразу и навсегда, как не находил себе места, когда ему пришлось вернуться в столицу. Как, встретив ее в Петербурге, был очень рад их встрече. И как испугался за нее, решив, что она томится в неволе. И тогда разум помутился.

Когда он закончил, Аня покачала головой.

— Если бы вы любили меня так, как говорите, вы бы не побежали в полицию. Вы бы дослушали меня тогда, в ресторане. Вы бы попытались разобраться. А вместо этого вы, — она запнулась, подбирая слово, — вы решили, что проще обвинить и наказать, чем выслушать и понять. Это не любовь, Иван Сергеевич. Это что-то другое.

Милашин опустил голову. Помолчал. А потом сказал тихо:

— Я уже говорил с Винокуровым. Сегодня… на старых складах.

Аня вздрогнула. Он продолжил:

— Я нанял людей. Хотел проучить его. Глупость… страшная глупость. Он пришел с револьвером и со свидетелем. С господином Достоевским. И поставил мне условия: принести вам письменные извинения, не видеться с вами, чтобы не докучать, и покинуть Петербург. В этом случае он отзовет заявление из суда. Я дал слово, — Иван поднял на нее измученный взгляд. — А теперь вы пришли. И я не знаю, что мне делать. Потому что ваш приход — это… это опять не по уговору. Я нарушаю данное слово. Само собой нарушаю, одним вашим присутствием.

Аня замерла. Сначала — холод, потом — жар. Роман все уладил. Роман вынудил Милашина уехать, договорился, закрыл дело. Ее не звали, ее не просили о помощи — все решили без нее. И теперь, когда она явилась сюда, чтобы «спасать» ситуацию, она снова все только запутала. Снова.

Она поднялась.

— Простите, что пришла, Иван Сергеевич. Я не знала. Я думала… — она не договорила. Слова показались ей пустыми и ненужными.

Милашин тоже встал.

— Я напишу вам письмо, — сказал он. — Как обещал. И уеду.

Аня кивнула и вышла.

На улице стали сгущаться сумерки. Она шла по вечернему Петербургу, не чувствуя холода, и внутри нее зрело решение — твердое, горькое и окончательное. Хватит. Она больше не станет обузой. Не станет тенью, которая портит все, к чему прикасается.

Если ей суждено умереть через год — так тому и быть. Она проживет этот год так, как мечтала в детстве. Еще в Царицыне, Аня начала учиться вышивке благородными металлами. Ей нравилось работать с тонкой проволокой, с мелкими камнями, нравилось видеть, как из спутанных нитей рождается узор. Но вышивка была лишь началом. Она всегда хотела большего — не просто украшать ткань, а создавать украшения. Серьги, подвески, браслеты — вещи, которые живут отдельно, которые носят на теле, которые переживают своих создателей.

Она найдет мастера. В Петербурге есть ювелирные мастерские, есть золотых дел умельцы. Она попросится в ученицы — пусть даже придется умолять, платить, доказывать. А от сестры и Романа она съедет. Снимет комнату. Будет жить одна. Настя и Роман начнут свою семью — без нее. Так будет правильно.

Она вытерла мокрые от слез щеки и пошла быстрее. До дома было еще далеко.

* * *

Мы с Достоевским разошлись на углу Малой Невки: он направился в сторону своего дома, предложив заглянуть к нему на неделе, а я двинулся к себе. Солнце уже клонилось к закату, и город терял дневную резкость. Мороз к вечеру усилился, снег под ногами звонко скрипел. Я шел и прокручивал в уме разговор с Милашиным. Вроде бы все вышло как надо: у него не осталось иного выбора, слово дано при свидетеле, делу о клевете скоро конец. Но внутри не было облегчения. Скорее — осадок. Что-то в этом деле так и осталось невыговоренным. Может, его слова об Анне. Может, мои собственные — о том, что я не стоял между ними. А ведь и правда не стоял. Но так ли это было важно теперь?

Я вошел в подъезд доходного дома. Поднялся по лестнице, отпер дверь. В квартире было тихо. Слишком тихо. Обычно в этот час Аня возилась на кухне или читала у камина, Настя могла напевать что-то, раскладывая вышивку. Сейчас — ничего. Я снял пальто, повесил на вешалку и прошел в гостиную. Там, на диване, сидела Настя. Одна. Она поджала ноги, обхватила колени руками и смотрела куда-то в угол, будто пыталась разглядеть там ответ на вопрос, который еще не прозвучал.

— Настя? — позвал я.

Она подняла глаза. В них стояла растерянность — та, что бывает у человека, который еще не успел испугаться, но уже почувствовал: случилось что-то нехорошее.

— Роман? — она вскочила и шагнула ко мне. — Ты вернулся. С тобой все в порядке? Где ты был?

— Потом расскажу, — я взял ее за руки. — Где Анна?

Настя замялась.

— Она ушла, — сказала она тихо. — Я была у себя, переодевалась. Слышала, как хлопнула входная дверь, но подумала — может, ты вернулся. А когда вышла — ее уже не было. Я ждала, думала, она скоро придет… но ее нет до сих пор.

— Ушла? — переспросил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Как ушла? Ничего не сказала? Не оставила записку?

— Нет.

Я быстро обошел квартиру — кухню, их спальню, свою комнату. В спальне — аккуратно заправленная кровать, на туалетном столике Анины гребни и флакон с духами. Все на месте. Никаких следов сборов, никаких указаний, куда она могла направиться. Я вышел в коридор и спустился к домовнику — пожилому отставному солдату, который сидел в каморке под лестницей и пил чай из блюдца.

— Тимофей, — окликнул я. — Барышня Скородубова, та, что постарше, ты не видел, куда она пошла?

Домовник отставил блюдце, поднялся.

— Видел, Роман Сергеевич. Вышла с полчаса назад. Одна. Оделась и вышла. Я спросил: «Не надобно ли извозчика кликнуть?» А она только головой покачала и пошла пешком, в сторону Вознесенского.

— Ей никто не приносил записку? Может, мальчишка забегал, или кто-то приходил?

— Никак нет. Никто не приходил, ничего не передавали.

Я поднялся обратно. Настя стояла у окна, заламывая пальцы. Она услышала мои шаги и обернулась.

— Ну что?

— Никто не приходил. Вышла сама, пошла в сторону Вознесенского.

— Но зачем? — Настя смотрела на меня почти умоляюще. — Куда она могла пойти? Роман, ты думаешь, это… из-за того, что случилось в бане? Из-за записки?

— Не знаю, — сказал я честно.

Я сел в кресло и попытался собраться с мыслями. Первое, что пришло в голову — Милашин. Он ведь ушел раньше меня. Что, если он, вместо того чтобы идти домой, отправился искать встречи с Аней? Но откуда он мог знать, что она будет одна? Нет, не сходилось. К тому же он был раздавлен и вряд ли способен на новые интриги. Скорее уж — Аня сама решила что-то сделать. Но что? Пойти к Милашину? Зачем?

Я встал и прошелся по комнате. Идти в полицию? Но девушка ушла недавно, никто не похищал ее, не выманивал. Полиция только разведет руками: ждите, сама вернется. И будут правы. Я стиснул зубы. Чувство ответственности за судьбу девушки — той самой девушки, которую мне пришлось взять с собой в это путешествие из-за девичьих предрассудков, а потом привык видеть рядом, навалилось на меня всей тяжестью.

И тут в голове всплыл голос гадалки. Тот самый, которым она произнесла на выселках в цыганском доме, глядя мне в глаза: «Будут жить, пока ты рядом, а как уйдешь — смерть за плечами встанет». Я поморщился. Ведь не верил. Сам себе говорил: суеверие, мракобесие, совпадение. А сейчас — где моя уверенность? Ани нет рядом, и я не знаю, что с ней. Мало ли какая опасность может подстерегать молодую девушку на столичной улице? Лихач с коляской, пьяный офицер, да просто подворотня с дурными людьми. Я мотнул головой и одернул себя. Стоп. Это уже не рациональные рассуждения, это паника, подогретая чужими предсказаниями. Я никогда не верил в пророчества. Не собираюсь верить и сейчас. Просто надо ждать.

— Анастасия, — сказал я, возвращаясь к ней. — Мы ничего сейчас не можем сделать, кроме как ждать. Я уверен, что Анна вернется. Она не из тех, кто убегает невесть куда без причин. Может, ей понадобилось проветриться. Может, она хотела что-то обдумать. Но искать ее по всему Петербургу, не зная, куда она пошла — это только хуже. Разминуться можно, да и какой толк?

Настя молчала. Потом подошла и села рядом со мной на диван. Мы сидели — плечом к плечу, но каждый в своих мыслях. Минуты тянулись вязко, как патока. За окном стемнело, зажглись фонари. Я слушал каждый звук в подъезде, каждый скрип половицы, надеясь, что вот сейчас — дверь откроется и войдет Аня. Но дверь молчала. Чтобы как-то отвлечься, я рассказал Насте о причинах нашего поспешного ухода из бань и что было после. Но это надолго нас не заняло.

Прошел час.

Наконец в прихожей щелкнул замок. Настя вскочила раньше меня и бросилась в коридор. Я вышел следом. Аня стояла у двери — раскрасневшаяся от мороза, с застывшим, не по погоде спокойным лицом. Она сняла платок, расстегнула шубку. Настя тут же подбежала к ней и схватила за руки.

— Анна! Где ты была? Почему ушла? Мы с ума сходили! Ты хоть понимаешь, что мы переволновались?

Аня посмотрела на сестру. Потом перевела взгляд на меня. И улыбнулась — устало, но как-то отстраненно. Так улыбается человек, который принял решение и уже не ищет ни одобрения, ни сочувствия.

— Прости, — сказала она. — Я должна была предупредить. Но мне нужно было подумать. И сейчас я уже все решила.

Она прошла в гостиную, села на стул и сложила руки на коленях, как ученица, готовая отвечать урок. Мы с Настей остались стоять. Я чувствовал: то, что она скажет, изменит все. Но не знал еще — в какую сторону. И ждал.

Лицо Ани было спокойным — тем особенным спокойствием, какое бывает у человека, принявшего трудное, но единственно верное решение. Я смотрел на нее и не узнавал. Еще несколько часов назад она покидала бани с испугом и взглядом, полным надежды, брошенным на меня. Теперь передо мной сидела взрослая, собранная женщина.

— Я съезжаю, — сказала она. — Завтра же начну искать комнату. Отцу напишу сама — и письмом, и телеграммой. Не хочу, чтобы вы отчитывались за меня. Это мое решение, и я понесу за него ответ.

Она перевела взгляд на меня, и я увидел, как дрогнули ее губы — чуть-чуть, почти незаметно. Но голос остался ровным.

— Роман, я прошу вас… — вдруг начала она официально, чего раньше в нашем общении не было, — если вы не сочтете это наглостью… помочь мне деньгами. На первое время. Я потом верну. Когда начну зарабатывать сама.

Я не сразу нашелся что ответить. В голове было пусто. Я привык, что она рядом — каждое утро, каждый вечер, за каждым столом. Привык к ее тихому, ненавязчивому присутствию, к тому, как она поправляет Насте воротник, как молча ставит передо мной чашку чая, когда я засиживаюсь с бумагами. Привык — и не замечал этого до нынешней минуты. А теперь она стояла передо мной и просила денег — не на безделицу, а на свободу. На отдельную от нас жизнь.

— Анна, ты с ума сошла! — Настя бросилась к сестре, схватила ее за руки. — Какая комната? Какие деньги? Мы же вместе! Мы всегда были вместе!

— Анастасия…

— Нет, послушай! — она трясла Анины руки, будто пытаясь вытрясти из нее глупость. — Если дело в Милашине — так он уедет. Роман все устроил. Если в бане — так о ней никто не узнает! Зачем тебе уходить? Зачем?

— Потому что я так хочу, — тихо, но твердо сказала Аня. — Потому что я так решила.

Настя продолжала уговаривать. Слова ее сыпались быстро, сбивчиво — она вспоминала детство, общие мечты, обещания, данные друг другу. У нее на глазах выступили слезы. Аня слушала, не перебивая, и гладила сестру по руке — медленно, успокаивающе. Но не уступала.

Я молчал. Смотрел на них и думал. И постепенно из растерянности, из внутреннего сопротивления начало проступать понимание. Аня права. Она — права. Все, что случилось сегодня — закономерный итог. Не ее одной вина. Моя тоже. Я позволил нашим отношениям зайти так далеко, так смазать границы между «можно» и «нельзя», что теперь расплачиваться приходится ей. Она чувствует вину, а виноват в первую очередь я. Я — мужчина, я — старший по положению, я должен был остановиться раньше. Но не остановился. Думал: все обойдется, стерпится, срастется. Думал: я делаю ей лучше, защищаю. Но чем я лучше Милашина в этой ситуации? Он — упорствовал в своем желании Аню «освободить», а я… просто пустил все на самотек. И вот — Аня уходит. Правильно уходит. Так, как должно было быть с самого начала.

— Анастасия, — сказал я негромко. — Перестань.

Она обернулась ко мне. Лицо мокрое, в глазах — недоумение.

— Ты… ты тоже? Ты согласен?

— Анна приняла решение, — сказал я. — Мы должны его уважать.

— Но…

— Никаких «но», — я подошел ближе. — Если бы я мог все переиграть, Настя, я бы с самого начала не допустил того, что между нами произошло. Того, что произошло у нас с твоей сестрой. Это моя ошибка. Не ее. И сейчас Анна исправляет ее за нас обоих.

Настя замолчала, только смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Аня перевела на меня взгляд — благодарный, но все еще настороженный. Я повернулся к ней.

— Деньги ты получишь, — сказал я. — Сколько нужно и на какой срок — скажешь. Это не наглость, это разумная просьба. Но одну я тебя не отпущу. Завтра же вместе поедем искать жилье. Приличное, в хорошем районе, с надежной хозяйкой. Никаких углов и подвалов. Ты — дворянка, и жить будешь соответственно.

Аня чуть улыбнулась — впервые за весь разговор.

— Хорошо.

— И еще, — я помолчал. — Я хочу спросить, но если не хочешь — не отвечай. Что ты планируешь делать дальше?

Она опустила глаза, разгладила складку на платье — привычный жест, который я видел десятки раз. Потом подняла голову, и на ее лице появилось новое выражение. Не решимость — скорее, предвкушение. Так бывает, когда человек долго носит в себе мечту и наконец решается произнести ее вслух.

— Я хочу стать ювелиром, — сказала она. — Не просто вышивальщицей. Я хочу работать с серебром и золотом. С камнями. Создавать украшения — серьги, кольца, броши. Я понимаю, это звучит… необычно. Но я давно об этом думаю. У меня получается с проволокой, я чувствую металл. Мне нужно только обучение.

Настя, все еще державшая сестру за руку, вдруг отпустила ее и отступила на шаг.

— Ювелиром? — переспросила она. — Анна, это… это мужское занятие. Ни один мастер не возьмет женщину в ученицы. Это же гильдия, цеховые правила. Ты знаешь, что они тебе скажут?

— Знаю, — спокойно ответила Аня. — Но попробовать я должна. Хотя бы попробовать.

— Не возьмет, — повторила Настя уже тише, не Ане — скорее, воздуху. — Это невозможно.

Аня ничего не ответила. Она смотрела на меня — и я видел, что она ждет. Не помощи — скорее, понимания. Признания, что ее мечта не блажь, не истерика, не способ сбежать от проблем. А настоящее, выношенное желание.

— Я помогу, — сказал я. — С мастером — тоже помогу. Попробую найти ювелира, согласного взять ученицу. Не обещаю, что получится быстро. Но я попробую.

Мысленно я уже ставил себе галочку: при первой же возможности поговорить с Еленой Павловной. Уж кто-кто, а Великая княгиня знает в столице всех — от министров до золотых дел мастеров. Если она замолвит слово — шансы Ани вырастут на порядок. Но говорить это вслух я не стал. Сначала — дело, потом — обещания.

Аня молча кивнула. Потом обвела взглядом комнату — наши лица, лампу на столе, тени на стенах — и сказала:

— Я пойду к себе. Нужно собрать вещи.

Она развернулась и вышла. Шаги ее прошелестели по коридору. Хлопнула дверь. Настя стояла посреди гостиной, опустив руки, и смотрела туда, где только что была сестра.

— Зачем ты так? — спросила она меня. — Зачем ты ее отпустил?

— Потому что удерживать было бы хуже, — ответил я. — Тогда Милашин оказался бы прав, будто я держу ее силой. А это не так. Она вернется, Настя, — повернулся я к своей любимой. — Не сегодня и не завтра. Но вернется. Когда станет той, кем хочет быть.