20 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Проснулся я с тем же чувством, с каким лег накануне — словно в груди поселился тугой, неразрешимый узел. Утро за окном не порадовало: небо висело низкое, серое, снег не шел, но воздух был влажным и зябким. В такие дни Петербург особенно давит — не величием, а бесконечной своей одинаковостью. Погода как раз под стать моему настроению.

К завтраку вышли все трое. Ели молча. Настя ковыряла яичницу, не поднимая глаз; Аня сидела прямая, с тем самым новым, непривычным мне спокойствием на лице, какое появилось накануне. Я пил чай и думал, что сегодня нам предстоит дело, о котором ни один из нас не думал еще пару дней назад, но которое откладывать было нельзя.

Когда убрали посуду, я велел Тихону принести газеты — те самые, что он купил недели две назад, когда я только искал стряпчих и инженеров. Мой слуга притащил целую кипу, перевязанную бечевкой, и мы втроем принялись разбирать ее, откладывая листы с объявлениями о сдаче квартир и комнат. Газеты пахли типографской краской и пылью, некоторые номера успели пожелтеть. Я просматривал колонки мелкого шрифта, Аня делала пометки карандашом на отдельном листке, Настя просто перебирала страницы, глядя скорее в пространство, чем в текст.

Выбрали четыре адреса. Первый, на Садовой, отмели сразу — Тихон, посланный разведать все адреса, вернулся через полчаса и доложил: эта квартира уже сдана, еще в четверг. Я кивнул и вычеркнул адрес. Второй был на Гороховой, недалеко от того дома, где жил Милашин — и это совпадение заставило Аню поморщиться, но она справилась с собой и сказала только: «Посмотрим».

Дом на Гороховой оказался мрачным. В подъезде было темно, хоть и день стоял в разгаре; пахло кошками и кислой капустой, стены облупились, под ногами скрипели грязные половицы. Дворник, которого мы разыскали, попался угрюмый и неразговорчивый: квартира, мол, на третьем этаже, окнами во двор, хозяин просит двадцать рублей, но «можно сторговаться за восемнадцать». Я поднялся, заглянул — и спустился обратно. В комнатах стоял запах сырости, на потолке желтели разводы. Не годится.

— Это не жилье, — сказал я Ане, беря ее за руку. — Едем дальше.

Третий адрес привел нас на Литейную часть, ближе к мосту. Дом был добротный, каменный, с чистыми воротами и стеклянным фонарем над подъездом. Принадлежал он, как выяснилось, купцу второй гильдии Афанасию Спиридоновичу Ложкину — человеку, судя по всему, хозяйственному и обстоятельному. Самого хозяина мы не застали, зато консьерж — пожилой отставной унтер-офицер с аккуратно подстриженными усами — встретил нас учтиво и сразу повел показывать квартиру.

— Господин Ложкин сдают только состоятельным гражданам, — пояснял он, поднимаясь по лестнице впереди нас. — Потому и порядок у нас строгий. Обычно без рекомендаций селиться не дозволяется, но вы, как я погляжу, люди приличные. Если заплатите за полгода вперед, то Афанасий Спиридонович ничего супротив не скажет.

Квартира располагалась на втором этаже. Просторная прихожая, за ней — большая комната в два окна, выходящих во двор (тихий, с голыми деревьями и скамейкой под ними). Чисто, сухо, мебель уже имелась: кровать с бронзовыми шишечками, комод, письменный стол у стены, платяной шкаф. Обои свежие, печь побелена. Маленькая кухонька за перегородкой — с плитой и местом для посуды. Аня обошла комнату, провела пальцем по подоконнику — посмотрела: палец остался чистым. Я заметил, как она чуть заметно кивнула самой себе. Это было то, что надо.

— Сколько? — спросил я консьержа.

— Сорок пять рублей в месяц.

Я присвистнул про себя. Сорок пять — деньги немалые, почти полсотни. И если за полгода вперед платить, то это почти три сотни отдать надо! Для сравнения — в Царицыне подобная квартира сдавалась бы самое большее за двадцать рублей.

— Дорого, — сказал я прямо.

Консьерж развел руками.

— Хозяин цену держит. Зато, извольте заметить, спокойствие и чистота. Ну и мы с супругой рядом: ежели барышне понадобится готовить или убирать — жена моя возьмется за умеренную плату. Она у меня мастерица и по части кухни, и по части белья.

— Мы подумаем, — сказала Аня.

Я посмотрел на нее. Она стояла у окна, и лицо ее было таким, каким я его еще не видел ни разу — взрослым, самостоятельным. Было в нем что-то, от чего у меня сжалось сердце: она уже переступила порог, за которым осталась та Аня, которую я вез из Царицына. А может, той Ани и не было вовсе — может, эта, настоящая, только теперь и проступала.

— Берем, — решился я и повернулся к консьержу. — Готовьте договор.

Пока он ходил за бумагами, Аня молча глядела в окно. Настя осталась в карете — с утра была тиха и сказала, что ей все равно, лишь бы сестре было хорошо. Я понимал: ей тяжелее всех. Ни разу прежде сестры не расставались. А тут… Но она держалась — и это вызывало у меня уважение, смешанное с болью. Болью от того, что все вышло именно так, а не иначе. Под давлением внешних обстоятельств, а не по взаимному решению.

Мы спустились в каморку консьержа. Тот уже разложил на столе гербовую бумагу, чернильницу, перо. Я прочел договор — обычный, без подвохов. Аренда помесячная, плата вперед. Я отсчитал двести семьдесят рублей — за полгода — и положил купюры на стол. Затем, подумав, вынул еще двести и подвинул к Ане.

— Это на жизнь, — сказал я негромко. — На первое время. Остальное — по мере надобности.

Она хотела было возразить — я видел, как дрогнули ее губы. Но потом сжала купюры и просто сказала:

— Спасибо.

Мы вернулись домой уже к полудню. Деньги, отложенные мной на первые петербургские расходы, ощутимо поредели. В бумажнике оставалось совсем немного — может, рублей пятьдесят с мелочью. Я не жалел: деньги для того и существуют, чтобы обеспечивать жизнь, а не лежать мертвым грузом. Но стоило подумать о том, чтобы в ближайшие дни пополнить кассу — возможно, снова взять заказ на картину. Кстати, а с Венявским я так в выходные и не встретился. Надо бы исправить это. Нарисую ему портрет, а там и попрошу, чтобы он узнал у знакомых — может, кто захочет себе картину или свое изображение кистью.

Аня, едва войдя, сказала, что хочет немедленно написать отцу. Я одобрил, но напомнил, что телеграмму тоже нужно послать: дело не терпит промедлений, и Петр Егорович должен узнать о решении дочери как можно скорее, не дожидаясь, пока письмо доползет до Царицына почтовым трактом. К тому же, я считал, что должен сам сообщить ее отцу о новом повороте в жизни девушки, а не перекладывать это на хрупкие женские плечи. Все-таки отправившись сюда, я взял на себя ответственность за Аню.

— Мы с Настей съездим на телеграфную станцию, а ты пиши, — сказал я.

Настя оживилась — кажется, ей хотелось хоть как-то участвовать, хоть чем-то помочь. Мы оделись и вышли.

На телеграфной станции на Большой Морской было людно. Пришлось ждать, пока освободится окошко. Я тем временем составлял текст на бланке — старался быть подробным, но не многословным. Вышло примерно так: «Любезный Петр Егорович. Анна приняла решение проживать в Петербурге отдельно от сестры и от меня. С нею все в порядке, обстоятельства объяснит письмом. Квартира найдена, адрес сообщит сама. Ваш Роман Винокуров». Потом подумал и добавил: «Деньгами не оставлю». Не хотел, чтобы старик волновался сверх меры.

Отправив телеграмму, мы с Настей вернулись домой. День уже клонился к сумеркам, мороз крепчал. В подъезде нашего доходного дома было тепло и тихо, домовник дремал в своей каморке. Мы поднялись на свой этаж — и на площадке, у самой нашей двери, я увидел фигуру.

Это был Костович. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и, кажется, ждал уже давно. Увидев нас, выпрямился, поправил воротник шинели и шагнул навстречу.

Поздоровавшись, я пропустил инженера в квартиру. Настя вошла следом, сняла шубку и, бросив на Костовича короткий, почти отсутствующий взгляд, тут же ушла в спальню — кажется, ей хотелось побыть одной. Ани уже не было, как и ее вещей, от чего становилось особенно тоскливо. Но я постарался выбросить мрачные мысли из головы. Так будет лучше. В первую очередь — для нее самой. А пророчество… правильно она сделала, что решила отринуть страх перед ним. Уверен, ничего через год с девушкой не случится.

Мы с Виталием Степановичем прошли в зал и расположились у стола. Тихон принес лампу: пусть за окнами было еще светло, но из-за общей пасмурной погоды углы комнаты уже тонули в сером полумраке.

Костович положил на стол портфель — тот самый, потертый, с потемневшими медными застежками — и извлек из него папку. Движения у него были точные, без суеты: он раскрыл папку, разгладил листы ладонью и подвинул ко мне.

— Вот, Роман Сергеевич. Как договаривались. Чертежи двухцилиндрового двигателя.

Я придвинул лампу ближе и склонился над листами. Три страницы плотной бумаги, исчерченные тонкими линиями. Костович выполнил работу на совесть: каждый узел был прорисован в нескольких проекциях, размеры проставлены четким почерком, примечания вынесены на поля. Я, признаться, не был инженером, и половина технических деталей осталась для меня за гранью понимания — допуски там, люфты, углы опережения. Но суть своей идеи я увидел сразу и безошибочно. Два цилиндра, расположенные под углом, общий коленчатый вал, подача смеси — все это было именно тем, что я описывал неделю назад Костовичу, сидя в этой комнате. Даже больше: инженер добавил несколько собственных решений — в системе зажигания, в способе подачи топлива, которые на чертеже выглядели продуманно и убедительно.

Я поднял глаза. Костович сидел напротив, положив руки на стол, и смотрел на меня спокойно, выжидательно. Он ждал вердикта — не словами, а позой, тем, как замер, не перебирая пальцами, не трогая края папки.

— Виталий Степанович, — сказал я, откладывая лист, — я не инженер, но если бы я им был, я бы вашей работой гордился. Все, что я задумывал, здесь есть. И, пожалуй, даже больше.

Он чуть наклонил голову — не поклон, а так, легкое движение, которое у сдержанных людей заменяет улыбку.

— Рад, что угодил. Теперь, Роман Сергеевич, дело за прототипом. Чертеж — это полдела. Чтобы собрать машину в металле, нужны средства. Материалы, литье, работа. А также, — он сделал короткую паузу, — вознаграждение за уже проделанный труд. Я, как инженер, живу с того, что делаю руками, и работать бесплатно не могу себе позволить.

— Я понимаю, — ответил я. — И не собираюсь задерживать оплату. Если позволите, предлагаю решить денежный вопрос прямо сейчас. Сходим в банк, где я сниму нужную сумму.

Костович чуть приподнял брови — кажется, моя деловитость пришлась ему по душе. Он кивнул, убрал чертежи обратно в портфель и поднялся.

— Что ж, извольте. Пешком или прикажете извозчика?

— Тут недалеко, пройдемся.

Мы оделись и вышли. День клонился к вечеру; мороз по-прежнему держался, под ногами скрипел слежавшийся снег. На Невском уже зажгли фонари, и их желтоватый свет дрожал на обледенелой мостовой. Костович шел рядом молча, и в его молчании не было неловкости — скорее, привычка человека, который попусту слов не тратит.

В банке нас встретил знакомый клерк — тот самый, что обслуживал меня в прошлый раз. Я выписал ордер на пятьсот рублей, подождал, пока он сверится с книгами и отсчитает ассигнации. Деньги перекочевали в мой бумажник, и мы вышли обратно на морозный воздух. Там, прямо на ступеньках банка, я отсчитал триста пятьдесят рублей и передал инженеру.

— Здесь за работу и за материалы, Виталий Степанович. Остальное — когда прототип будет готов.

Костович пересчитал купюры — без жадности, но с той же тщательностью, с какой чертил свои схемы. Убрал деньги во внутренний карман сюртука, затем извлек из портфеля листок бумаги и карандаш. Прислонив портфель к перилам, написал расписку — твердым, без завитушек, почерком: «Я, нижеподписавшийся инженер-механик Виталий Степанович Костович, получил от Романа Сергеевича Винокурова триста пятьдесят рублей ассигнациями в счет изготовления прототипа двухцилиндрового двигателя внутреннего сгорания по утвержденным нами чертежам. Обязуюсь представить отчет о расходах и действующий образец в течение месяца». Подпись, дата. Я пробежал глазами — все верно — и убрал расписку в бумажник.

— У меня есть еще один вопрос-предложение, — сказал я, когда мы двинулись по Невскому. — Виталий Степанович, двигатель двигателем, но у меня есть более обширный замысел. Я хочу построить самобеглую коляску. Экипаж без лошади, который движется силой этого самого двигателя.

Костович замедлил шаг. Повернул голову и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом — тем самым, каким он, вероятно, смотрел на незнакомый механизм, прикидывая, можно ли его починить.

— Самобеглую коляску, — повторил он. — То есть вы хотите сказать — полноценный самодвижущийся экипаж? Не стационарную машину для привода станка или насоса, а именно повозку?

— Именно. В этом и заключает сам вопрос — возможно ли это, и предложение взяться вам за это дело.

Инженер помолчал, покусывая ус. Потом остановился вовсе, и я встал рядом. Он смотрел куда-то вдаль, туда, где Невский упирался в Адмиралтейство.

— Роман Сергеевич, — заговорил он наконец, — задача, которую вы ставите, на порядок сложнее, чем просто двигатель. Я не возьмусь сейчас сказать, выполнима ли она в принципе. И если выполнима — в какой срок.

Он повернулся ко мне и принялся загибать пальцы.

— Первое: мощность. Мы пока не знаем, хватит ли силы нашего двигателя, чтобы сдвинуть с места груженый экипаж. Расчеты на бумаге — это одно. Практика — совсем другое. Второе: передача вращения на колеса. Нужна система сцепления. Не поставите же вы двигатель так, чтобы он крутил колеса напрямую и без остановки. Третье: управление. Четвертое: торможение. И это только то, что приходит в голову сразу. Когда начнем работать — всплывет еще много такого, о чем мы сейчас и не догадываемся.

Он помолчал, затем добавил, смягчая тон:

— Я не отговариваю, поймите правильно. Просто хочу, чтобы вы трезво представляли масштаб предприятия. Если сравнивать с паровозом — тот идет по рельсам, у него нет задачи поворачивать, у него путь проложен. А самобеглая коляска должна ехать по любой дороге, поворачивать, уступать, останавливаться. Это задача не одного месяца и, возможно, не одного года.

— Я понимаю, — сказал я. — И не требую от вас невозможного. Торопиться не стоит. Сейчас главное — довести двигатель до рабочего состояния. Но держать в уме коляску нужно. Чтобы, когда двигатель будет готов, мы уже имели хотя бы общие контуры того, как приспособить его к экипажу.

Костович кивнул:

— Это разумно. Будем держать.

Он снова зашагал вперед, а я двинулся рядом, не спеша покидать его общество. Виталий Степанович это заметил, но никак не отреагировал. Некоторое время мы шли молча. Я мысленно перебирал все, что еще хотел обсудить с ним, и вспомнил про телефон. Еще одна идея, пришедшая ко мне недавно, но которую не было раньше времени озвучить. Интересно, Костович разбирается в электричестве?

— Виталий Степанович, — сказал я, — есть у меня еще одна идея. Устройство для передачи человеческой речи на расстояние по проводам. Телефон — я называю его так.

Костович повернул голову. В его взгляде мелькнул живой интерес — на секунду, не больше — но почти сразу сменился сдержанным сожалением опытного человека, который умеет рассчитывать свои силы.

— Погодите, — перебил он меня, выставив ладонь. — Роман Сергеевич, я понимаю, что вы человек идей, и это прекрасно. Но давайте по порядку. Сейчас у меня на руках ваш двигатель. Через месяц, надеюсь, будет прототип. За ним — доводка, испытания, исправление неизбежных ошибок. Если мы возьмем второй проект параллельно — я разорвусь, и оба дела выйдут скверно. А работать спустя рукава я не привык.

Он остановился и посмотрел на меня твердо:

— Вот вам совет. Вы ведь знакомы уже со Шпаковским? Владислав Богданович — изобретатель широкого кругозора, он берется за самые неожиданные вещи и у него хватает энергии на десять проектов сразу. Обратитесь к нему с вашим телефоном. А я займусь двигателем. Сделаю его на совесть — тогда и поговорим о коляске. А может, и о телефоне. Идет?

— Идет, — согласился я. Отказывать ему в этой просьбе было бы глупо: человек сам обозначил свой предел и сам предложил разумную альтернативу.

На том мы и расстались. Костович пожал мне руку, поймал извозчика и укатил по Невскому. Я постоял с минуту на тротуаре, глядя ему вслед, и двинулся к дому. Разговор оставил смешанное чувство. С одной стороны — удовлетворение: дело сдвинулось с мертвой точки, двигатель перешел из области фантазий в область чертежей и расчетов. С другой — осторожность: Костович был прав насчет масштаба, и его трезвость одновременно и обнадеживала, и отрезвляла.

Доходный дом встретил меня тишиной. Лампы в подъезде уже зажгли, и желтоватый свет падал на ступени. Я поднялся, отпер дверь и вошел.

Настя стояла посреди залы. Именно стояла — не сидела с книгой, не возилась на кухне. Она застыла у стола, опустив руки, и смотрела куда-то в пустоту перед собой. Выражение лица у нее было непривычное: растерянность пополам с тревогой, словно она вдруг увидела то, чего не замечала раньше.

— Настя? — окликнул я любимую.

Она вздрогнула, обернулась. Несколько секунд смотрела на меня, будто собираясь с духом.

— Роман, — начала она. — Мы теперь живем здесь вдвоем. Ты и я. Больше никого.

Ее голос звучал растерянно и испуганно. Я повесил пальто и подошел к ней. Она не отстранилась, но и не шагнула навстречу. Продолжала стоять, сцепив пальцы, и в ее глазах читалась мысль, которую она наконец облекла в слова:

— Это ведь невместно, Роман. Мы — жених и невеста, под одной крышей, без старших, без компаньонки. Так не делается. Это… неприлично.

Она произнесла последнее слово с усилием, как человек, который не хочет его говорить, но вынужден. И только тогда до меня дошло, что с переездом Ани мы не подумали об этом последствии нашего поступка. Я молчал, переваривая новость, потому что возразить было нечего. Она говорила правду. То, что еще вчера казалось временным и допустимым — «втроем ведь, с сестрой», сегодня обернулось двусмысленной ситуацией. Аня уехала. Квартира, где мы втроем жили шумно и тесно, вдруг стала слишком просторной. И слишком пустой.

— У нас два пути, — сказала Настя тихо. — Либо я тоже съезжаю — к Ане, или ищу комнату. Либо… либо пытаться повенчаться досрочно. Потому что жить так дальше я не могу. Не оттого, что боюсь людской молвы — хотя и ее боюсь, грех отрицать. А оттого, что это неправильно. Понимаешь?

У меня не было ни аргументов, ни желания с ней спорить. Осталось лишь понять — что нам важнее здесь и сейчас.

П. С. Том завершен. Спасибо всем, кто ставил лайки и писал комментарии) Благодаря вам и вашей поддержке новый том выходит на два дня раньше! Вы самые замечательные читатели!

Если вы прочли книгу только сейчас, и она вам понравилась — буду рад вашему лайку и комментарию)

Следующий том здесь — https://author.today/reader/633766/6057757