17 — 18 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Дожидаться девушек пришлось около часа. Я успел разобрать свои записи по намеченным делам, из которых самым важным на сегодня был визит к Григоровичу, когда в прихожей наконец зазвенели их голоса.

Аня вошла первой, раскрасневшаяся с мороза, в руках — сверток с платьем. Настя следом, тоже с покупками. Обе оживленные, перебивали друг друга: швея, оказывается, перепутала кружево, пришлось ждать, пока заменят, но вышло даже лучше прежнего.

— Роман, ты только посмотри, — Настя уже разворачивала сверток, — здесь рукав теперь по-новому, с буфом, как у княгини Юсуповой.

Я посмотрел и кивнул одобрительно, мысленно радуясь, что от меня уже не особо-то и требуют быть модельером. Все-таки те платья, фасоны которых я рисую, для текущего времени больно вызывающе выглядят. Слишком сексуальные и подчеркивающие фигуры дам. Такое в этом времени не привечают. Однако развернуться их подробному рассказу я не дал, заявив:

— Одевайтесь обратно. Пойдем в гости.

— Куда? — Аня остановилась, не успев снять шубку.

— К Григоровичу. Я обещал навестить.

Настя переглянулась с Аней, но спорить не стала. Через десять минут мы уже спускались по лестнице. Тихон, завидев нас, встрепенулся на козлах — не ожидал, что снова понадобится так скоро.

Ехали недолго. Григорович жил на Офицерской, в доме купца Тарасова. Подъезд чистый, лестница с ковровой дорожкой — видно, что доходы литератора позволяли снимать приличное жилье.

Дверь открыл сам хозяин. Дмитрий Васильевич был одет по-домашнему: бархатная куртка, светлая сорочка без галстука. От него пахло одеколоном и типографской краской. Для мужчины лет тридцати пяти, с мягкими чертами лица и внимательными глазами, он выглядел весьма недурно.

— Роман Сергеевич? — он улыбнулся, и улыбка вышла теплой, располагающей. — Рад, искренне рад видеть вас и ваших спутниц. Прошу входить, прошу всех.

В прихожей появилась супруга Григоровича — Анастасия Николаевна, женщина с приятным круглым лицом и живым взглядом. Она сразу взяла девушек в оборот:

— Идемте ко мне, пусть мужчины беседуют о своем. У меня как раз самовар подоспел.

Аня и Настя, переглянувшись еще раз — теперь уже веселее — ушли с хозяйкой в гостиную, а мы с Дмитрием Васильевичем расположились в кабинете. Комната небольшая, но уютная: книжные шкафы до потолка, письменный стол у окна, на нем — рукописи, корректурные листы, бронзовая чернильница в виде льва. На стенах — пара гравюр с видами Парижа и акварель, изображавшая, как я понял, имение самого Григоровича: деревянный дом с мезонином, березовая аллея.

— Присаживайтесь, — хозяин указал на кресло. Сам устроился напротив, закинул ногу на ногу. — Честно скажу: рад, что вы все же нашли время для меня в своем плотном графике, — и вот здесь я не совсем понял, то ли он так меня тонко подколол, то ли искренне сказал. Обдумать эту мысль мужчина мне не дал, продолжив: — Я слышал о вас еще от Федора Михайловича. Он весьма лестно отзывался о вас. Да и на приеме у Ее Высочества ваша песня произвела на меня впечатление. И как я понимаю, не только на меня, — снова тонкий намек, но уже на мою беседу с Еленой Павловной, как я понимаю.

— Великая княгиня была весьма великодушна, разрешив мне выступить, — ответил я. — И как вижу, я ее доверие оправдал.

Григорович кивнул, разглядывая меня. В его взгляде читался не просто интерес — скорее, писательская привычка подмечать детали. Он смотрел так, будто уже мысленно вписывал меня в какую-то сцену.

— Позвольте вопрос, — сказал он вдруг, — сколько вам лет, Роман Сергеевич?

— Пятнадцать.

Григорович откинулся в кресле и издал короткий смешок — не обидный, скорее изумленный.

— Пятнадцать! — повторил он. — А я, признаться, полагал, что вам двадцать, если не больше. По вашему виду, по манере рассуждать… Впрочем, вот теперь смотрю и вижу, что да — юноша, совсем юноша. Но держитесь вы старше своих лет. Редкое качество.

Он подался вперед, оперся локтями о колени.

— Забавно выходит: моей дочери, Марии, тоже пятнадцать. Она сейчас в имении, в деревне. В имении, — он выделил это слово голосом, — и это, собственно, подводит меня к тому, о чем я хотел с вами побеседовать.

Григорович откинулся на спинку кресла и вперил в меня внимательный взгляд.

— Я ведь позвал вас не просто для знакомства. Вы, как мне известно, сын помещика. Из Саратовской губернии. И я слышал — простите, что без спросу собирал сведения — что Ее Высочество доверила вам честь проработать крестьянскую реформу для вашей губернии. Удивительное дело! А я, знаете ли, написал несколько лет назад повесть. «Деревня» называется. О крестьянской жизни. О том, что видел сам, когда жил в имении матери. И вот какое дело: мне хочется сравнить. Сверить то, что я описал, с тем, что видите вы.

Он выжидательно посмотрел на меня. Я понимал его интерес. Повесть «Деревня» я не знал. Ни здесь не читал, ни в прошлой жизни не был знаком. Но по названию общее направление представить не сложно: крестьянские тяготы, беспросветная нужда, помещичий произвол — вот что мне приходит на ум в связи с началом нашего разговора.

— Спрашивайте, — кивнул я, готовясь сравнить свои впечатления с теми вопросами, которые получу.

И Григорович стал спрашивать. Доставал отрывистые заметки из вороха бумаг, зачитывал фрагменты, задавал уточняющие вопросы. Его интересовало всё: сколько дней в неделю у нас крестьяне работают на барщине, как устроены оброки, что с лечением, со школами, с рекрутскими наборами. Он спрашивал про телесные наказания, про то, как разрешаются споры, про отношения старосты с крестьянским сходом.

Я отвечал без утайки. Рассказал про помощь приходской школе, чтобы крестьяне всех наших деревень могли ее посещать, а не только те, что рядом с церковью живут, про планы построить квартирные дома с правом последующего выкупа, про покупку конной техники для обработки полей. Про то, что барщина в имении не превышает четырех дней в неделю — и это я считал пока только отправной точкой. Про то, что розги применяются лишь в крайних случаях и только за серьезные провинности. О лечении и рекрутских наборах мне пока самому было мало известно — не успел я настолько вникнуть в дела нашего поместья. Тут я могу лишь судить из тех данных, что собрал в статистическом департаменте, о чем тоже честно поделился с Дмитрием Васильевичем.

Григорович слушал. Сначала кивал, потом перестал. Лицо его сделалось серьезным, а под конец и вовсе озадаченным.

— Постойте, — прервал он меня, когда я дошел до описания купленной сеялки, которую мы начали использовать в этом сезоне, — постойте. Вы хотите сказать, что у Винокуровых крестьяне не голодают? Что они не ходят в лохмотьях? Что у них есть школа?

— Не голодают, — подтвердил я. — Во всяком случае, сейчас — точно. Одежду крестьяне справляют себе сами, а по этому году я затеял повторный посев конопли для последующей выделки тканей. Как получу все подробные сведения о процессе, постараюсь его механизировать насколько возможно и тем самым снизить стоимость на этот вид ткани. А школа — да, имеется. Дети занимаются зимой, когда нет полевых работ. Но это у многих помещиков так, кто церкви в надлежащем виде содержит.

Григорович откинулся в кресле. Помолчал. Потом проговорил медленно, будто размышляя вслух:

— А ведь это совсем не то, что я видел. Совсем. У моей матери крестьяне жили в такой нужде, что страшно вспоминать. Я описывал то, что знал, и думал — это общая картина. А выходит, что нет. Выходит, можно иначе. Если, конечно, помещик того желает, а не просто выжимает соки.

— Можно, — сказал я. — Это требует вложений, времени и терпения. И еще — готовности отступить от привычного порядка. Но можно. Приезжайте, Дмитрий Васильевич. Посмотрите сами. Я буду рад вас принять в «Винокурово».

— Приеду, — сказал он твердо. — Непременно. Прямо весной и приеду. Хочу увидеть все это своими глазами — школу вашу, сеялки конные. И потом, может быть, написать новую повесть. О том, что русская деревня — это не только беспросветность. Что есть и другие примеры.

Он поднялся, прошелся по кабинету, потом остановился у стола и обернулся ко мне.

— Кстати, был я сегодня у Некрасова. С Николаем Алексеевичем мы давно знакомы, он помогал мне в журнальных делах еще в начале пятидесятых. Так вот, показал он мне вашу крестословицу. Занятная идея. Простая, но гениальная. Как вам пришло это в голову?

Я усмехнулся:

— Скучно было в дороге. Из Дубовки в Петербург путь неблизкий. Вот и развлекал себя, как мог.

— Скука — великий двигатель, — согласился Григорович. — Многие вещи придуманы от праздности ума, когда он ищет, чем бы занять себя. А Некрасов, я смотрю, уже купил первый вариант?

— Купил, — подтвердил я. — И обещал покупать следующие.

— Стало быть, вы теперь не только художник и музыкант, но еще и изобретатель журнальных игр. Быстро вы, Роман Сергеевич. Очень быстро.

В его голосе не было упрека — только искреннее удивление пополам с любопытством. Я пожал плечами:

— Так вышло.

Мы проговорили еще с четверть часа. Григорович расспрашивал о Саратовской губернии — он сам бывал там проездом и запомнил степные просторы, непохожие на лесистую Тульскую губернию, где находилось его имение. Потом зашла речь о Некрасове, о журнальных делах. Я слушал внимательно: связи в литературном мире Петербурга могли пригодиться, хотя сам я и не строил планов становиться писателем.

Наконец из гостиной донесся смех и звук отодвигаемых чашек. Анастасия Николаевна с девушками, видимо, закончили свое чаепитие. Григорович поднялся:

— Что ж, не смею задерживать. Но уговор помните: весной я у вас. И если позволите — напишу обо всем, что увижу.

— Только правду, — уточнил я.

— Только ее, — кивнул он. — Этого добра у меня в избытке.

Девушки вышли в прихожую, обе довольные. Настя щебетала что-то про рецепт яблочной пастилы, которым поделилась Анастасия Николаевна. Попрощались тепло: Григорович сам подал дамам шубки, жена его приглашала заходить запросто, без церемоний.

Уже в дверях Дмитрий Васильевич задержал мою руку в своей и сказал негромко, так, чтобы слышал только я:

— Я много ездил по России. Всякого насмотрелся. Но если то, что вы рассказали, правда, то вы делаете дело куда более важное, чем все мои повести вместе взятые.

Я не нашелся, что ответить. Просто кивнул и вышел на лестницу.

Утро началось с привычной тренировки. На которую впервые вышли и мои дамы.

— Роман, а как ты отнесешься, если мы тоже будем заниматься гимнастикой? — осторожно спросила меня Настя, поглядывая на сестру теми самыми глазами, в которых читается поиск поддержки.

— Только поприветствую, — улыбнулся я в ответ.

Девушка облегченно выдохнула.

— Тогда говори — что нам делать?

— Для начала — приобрести подходящую одежду. В этих платьях, — выразительно посмотрел я на их ночнушки, — заниматься гимнастикой несподручно.

Тут же пришлось объяснять, какая это должна быть одежда. Хотя сам факт приобрести новый гардероб пришелся дамам по душе. А вот набросанные тут же эскизы вызвали в сестрах густую краску смущения. Но спорить они не стали. И разговор плавно перетек на деньги.

Я выложил на стол конверт от Филатова и ассигнации от Некрасова, пересчитал — тысяча двести пятнадцать рублей. Приличная сумма, вызвавшая у Насти с Аней изумленный взгляд. Часть следовало отложить на жизнь в Петербурге, часть — на платья для Ани с Настей и гимнастические костюмы, а еще — на продолжение работ с Костовичем. Но была еще одна часть расходов, о которой я подумал только сейчас — перевод некоторой суммы отцу.

Приближалось Рождество. Приехать домой я не мог — дела держали в столице крепче, чем я рассчитывал — но хотя бы подарки родным через отца передать был обязан. Сделаю перевод, а там отец пусть сам выберет, кому что подарить: уж он-то лучше меня понимает, у кого из родных в чем интерес.

Передав девушкам часть денег, я оделся, позавтракал на скорую руку и вышел. Тихона брать не стал — банк располагался на Невском, в двадцати минутах ходьбы, а мороз стоял терпимый.

Санкт-Петербургский частный коммерческий банк помещался в доме купца Яковлева, на углу Невского и Малой Морской. Внутри — мраморная лестница, дубовые двери с медными ручками, конторка за высокой перегородкой. Пахло сургучом и нагретым металлом.

Я прошел к окошку, назвал фамилию. Клерк, пожилой немец с аккуратными бакенбардами, сверился с книгой и подтвердил, что счет на мое имя никуда не делся и даже на нем лежит довольно внушительная сумма. Последнее меня удивило, но разобраться я решил уже после того, как завершу запланированные дела. Я выложил двести рублей ассигнациями и попросил зачислить их на счет, а затем всю сумму перевести в отделение Государственного банка, на имя Сергея Александровича Винокурова. Клерк записал, взял деньги, выдал квитанцию. Кроме того я добавил еще триста рублей сверху уже просто положив для сохранности.

И только разобравшись с этими делами, я поинтересовался — откуда взялись новые суммы.

— Перевод был осуществлен от господина Кряжина, — приятно удивил меня клерк.

Неужто Дмитрий Борисович сумел еще с кем-то заключить сделку на продажу лицензии? А что с моими последними новшествами, которые я передал ему на патентирование?

— На ваше имя от господина Кряжина имеется письмо. Если желаете ознакомиться, то прошу в переговорную, — сказал мне служащий банка, услышав мои мысли вслух.

Я тут же согласился.

Он протянул мне плотный конверт из желтоватой бумаги, запечатанный сургучом с оттиском — буква «К» в виньетке — и провел меня в небольшую комнатку со столом посередине и двумя стульями-креслами. Присев на один из них, я вскрыл конверт и развернул лист, исписанный убористым, чуть наклонным почерком.

'Милостивый сударь Роман Сергеевич!

Спешу обрадовать Вас: патенты на скрепки, зажимы для бумаг и пишущий инструмент с шариком — так я поименовал Вашу ручку в описании — получены. Английский департамент сработал хоть и с небольшими задержками, но без активного сопротивления. Все три патента оформлены на Ваше имя, гербовые пошлины уплачены, копии свидетельств при сем прилагаю.

Далее — о деле, которое я взял на себя смелость решить, не дожидаясь Вашего ответа и помня нашу договоренность. Нашелся покупатель лицензии на производство всей канцелярской тройки: контора Джона Диккенсона весьма заинтересовалась Вашим изобретением и решила расширить свой ассортимент. Так же я веду переговоры с другой, даже более весомой, мануфактурой — Ватерлоу и Сыновья. Они занимаются в основном печатью бланков, марок и титульных листов к книгам, но желают зайти и на другие рынки канцелярской продукции. Поэтому конторе Диккенсона я на свой страх и риск не стал продавать исключительную лицензию. Ваш процент с продаж — один к десяти от оптовой цены, отчетность ежемесячная, право расторжения при нарушении. Первое отчисление — тысяча восемьдесят рублей ассигнациями. Напоминаю, что согласно нашей договоренности, половина средств идет мне, как вашему представителю…

На этих словах я задумался. Не припомню, чтобы мы договаривались на пятьдесят процентов. Вроде меньше было? Черт его знает, давно наш разговор был, а письменного подтверждения у меня сейчас на руках не имеется. Но даже так — все равно без Кряжина и этих денег мне не видеть. Потому я продолжил читать письмо.

Вторая половина уже переведена на Ваш счет в банке. Сумма подтверждена приходным ордером, который Вы найдете в конверте.

Понимаю, что пятьсот сорок — не те деньги, что Вы получили за генеральную лицензию на унитазы, однако дозволю себе напомнить: та сделка была разовой — мы продали генеральную лицензию, да и скажу прямо — пока эти унитазы не вошли в широкий обиход среди европейкой знати. Потому в ближайшее время вряд ли там стоит ждать новых отчислений. Канцелярия же товар расходный: скрепки будут покупать пачками, зажимы — дюжинами, ручки будут расходиться поштучно, но каждый день. Через месяц ждите новое отчисление, и я почти уверен, что оно окажется больше первого, едва покупатели распробуют новинку.

И последнее. Игорь Вишнев, мой помощник, наконец добрался до меня. Ваши бумаги он все довез и теперь рвется в бой.

Засим остаюсь Ваш верный поверенный в делах, Д. Б. Кряжин'.

Я сложил письмо и убрал в портфель вместе с копиями патентов и приходным ордером. Пятьсот сорок рублей — меньше, чем в прошлый раз, но Кряжин прав: унитазы — не тот товар, который сейчас массово востребован. Нужно время, пока они войдут в каждый дом и даже квартиру. А канцелярия будет работать как часы: каждый месяц — новое отчисление. Публика еще распробует скрепки, и довольно скоро, этот Диккенсон озолотится, а вместе с ним — и я.

Я подошел к окошку и уточнил у клерка: деньги действительно зачислены — сумма совпала с указанной в письме. Теперь на счету лежало больше полутора тысяч, не считая наличных в кармане. Просто отлично! Я даже начинаю ощущать себя обеспеченным человеком.

Дома меня встретили шумом. Едва я переступил порог, как из гостиной вылетела Настя — в домашнем платье, с распущенными волосами и телеграфным бланком в руке. Аня стояла в дверях комнаты, тоже взволнованная, но, как всегда, более сдержанная.

— Роман! Телеграмма от папá! — Настя буквально сунула листок мне в лицо. — Мы уже прочли, но ты послушай!

Она отступила на шаг, выпрямилась и зачитала вслух — с выражением, как со сцены, хотя голос дрожал от плохо скрываемой радости, перемешанной с негодованием:

— «Получил известие о вас от Милашина, его словам не верю, люблю, жду писем, отец».

Настя опустила бланк и посмотрела на меня горящими глазами.

— Ты понимаешь? Этот подлец Милашин писал нашему отцу! Хотел опорочить тебя в его глазах! Слава богу, папа во всем разобрался!

— Или просто тебе верит больше, чем этому Милашину, — тихо заметила Аня.

Она подошла ближе. В глазах нет улыбки, зато плескается некое глубокое спокойствие, чего я не видел у нее в последние дни.

— Милашин поторопился, — сказала она негромко. — Значит, переживает, что ты сможешь его засудить. Хотел надавить на нас через нашего отца. Такое оставлять без ответа нельзя.

Я взял бланк из рук Насти и перечитал сам. Почерк телеграфиста — ровный, казенный, но за канцелярскими словами стоял живой голос Скородубова, которого я уже успел узнать: прямой, вспыльчивый, но способный признать неправоту. Редкое качество, и тем более ценное. А главное — в этот раз он не стал верить незнакомцам, что сильно радует.

— Ты права, — сказал я, возвращая бланк. — Надо сходить в полицию и узнать — что там с моим заявлением. А то что-то они подозрительно молчат. Зато по наводке Милашина быстро ко мне примчались.

Настя вдруг бросилась мне на шею — порывисто, без оглядки на сестру. Обняла, прижалась щекой к плечу и прошептала:

— А может — ну его? Этого Милашина? Зачем тратить на него время?

— Ты забыла, что вы испытали от его слов? — удивленно покосился я на любимую.

По телу Насти пробежала мелкая дрожь — нет, ничего она не забыла, просто не хочет снова сталкиваться с этим человеком.

— Нет уж, за все в этой жизни надо держать ответ, — твердо заявил я. — И я пойду в полицию, узнаю — как идет ход с моим заявлением о клевете Милашина. Сегодня же!