16 — 17 декабря 1859 года

Петербург. Михайловский дворец

Когда я присел, то старался не выдать волнения — все-таки одно дело говорить с княгиней наедине в ее кабинете, и совсем другое — здесь, на глазах у всего салона, когда каждый жест ловят десятки глаз.

— Ну, рассказывайте, Роман Сергеевич, — начала она без прелюдий, чуть подавшись ко мне. Голос у нее был негромкий, доверительный — такой, каким говорят не с просителем, а с человеком, чье мнение тебе небезразлично. — Как продвигается ваша работа? Самарин мне докладывал в общих чертах, но я хочу услышать от вас.

— Пока только собираю данные, ваше высочество, — ответил я. — Статистический департамент очень помог мне, но как вам должно быть уже известно — этих сведений мне не хватило.

Елена Павловна кивнула, подтверждая, что помнит о телеграмме губернатору Саратова. По ее лицу скользнула тень — не разочарования, скорее легкого нетерпения. Как и любая женщина, она хотела скорейшего результата. Но прекрасно понимала, что времени пока прошло совсем немного.

— Хорошо, — сказала она, помолчав. — Это я понимаю. Но работа работой, а чем вы еще живете, Роман Сергеевич? Вы человек молодой — не все же вам в бумагах сидеть.

Вопрос застал меня врасплох. Я ожидал, что разговор и дальше пойдет о реформе — о цифрах, сроках, трудностях — а княгиня вдруг свернула совсем в другую сторону. На секунду я замешкался, подбирая слова.

— Музыка, — сказал я наконец. — Венявский и Мусоргский вот уже который день тащат меня в Русское музыкальное общество. Говорят — хватит отсиживаться, пиши, играй. Особенно Модест старается: как встретит, так сразу — «Роман, вы преступно забрасываете дарование».

— А вы? — Елена Павловна склонила голову набок с тем самым выражением, которое я уже успел узнать: одновременно любопытным и испытующим. — Почему не хотите? Я помню те произведения, что звучали в стенах моего салона. Венявский с Мусоргским правы — это весьма впечатляюще. Даже больше, чем «впечатляюще», — она чуть усмехнулась, будто я мог не поверить ее первой оценке. — Так почему?

Я открыл рот, еще не зная, что скажу, но она не дала мне ответить. Подалась вперед и добавила совсем другим тоном — тише, но отчетливее, будто сообщала нечто, что не предназначалось для чужих ушей:

— Тем более что великий князь Константин Николаевич желает в скором времени представить ваши песни о флоте Его Величеству и высшим офицерам.

У меня перехватило дыхание. Не в переносном смысле — буквально: горло сжалось, и я несколько секунд не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Государю? Константин Николаевич — тот самый, что возглавляет флот и морское министерство — хочет представить мои песни императору? Мысль обрушилась как лавина и накрыла целиком. Я представил зал, полный золотого шитья, эполет, орденов — и себя, стоящим перед ними словно в зале суда. От этой картины бросило в жар, потом в холод. До этого я лишь предполагал, что подобное в теории возможно. Но услышать от Великой княгини, что мои предположения имеют реальную перспективу сбыться, заставило совсем по-другому отнестись к собственным прогнозам. Теперь стоит себя морально готовить, что я могу увидеть ныне правящего императора и, чем черт не шутит, поговорить с ним.

Однако предаваться своим мыслям не было времени — Ее Высочество ждала мой ответ. Это помогло собраться и не рефлексировать. Я постарался быстро взять себя в руки. Сжал пальцами колено — раз, другой — и выровнял дыхание. Нельзя показывать смятение. Не здесь и не ей. Елена Павловна смотрела на меня внимательно, и я понимал: она ждет не испуга и не восторга — она ждет, как я распоряжусь этой новостью.

— Ваше высочество, — сказал я, и голос прозвучал почти ровно, разве что чуть тише обычного, — для меня это большая честь. Но музыку я пишу для души. Изредка, по настроению. Она… не главное мое занятие.

Последнюю фразу я произнес тверже, чем собирался, и тут же, пока княгиня не успела возразить или расспрашивать дальше, перевел разговор.

— И раз уж речь зашла о занятиях, — я чуть подался вперед, снижая голос почти до шепота. — Есть дело, в котором я очень рассчитываю на ваше участие, Елена Павловна.

Она не перебила, только бровь чуть приподнялась — знак: «слушаю».

— Я договорился с инженером. Через месяц он должен построить двигатель нового типа. Не паровой — совершенно иной принцип. Если все выгорит — это произведет техническую революцию.

Великая княгиня положила веер на колени и посмотрела на меня долгим взглядом. Я видел, как в ее глазах мелькнуло сомнение — не во мне, скорее в масштабе заявленного. Техническая революция? Из уст молодого провинциала, который только-только прибыл в столицу? Но она промолчала, и я продолжил.

— Когда двигатель будет готов, его нужно внедрять. И первым делом я предлагаю создать самобеглую коляску. Безлошадный экипаж, который движется сам, силой этого двигателя. Представьте: Петербург, Невский — и по нему катят коляски без кучеров, без лошадей, без этого вечного навозного запаха, с гораздо большей скоростью.

Я замолчал, давая ей дорисовать картину самой. Княгиня слушала с интересом — теперь уже неподдельным, не светским. Кончики ее пальцев легонько постукивали по вееру.

— Вы понимаете, как это звучит? — спросила она наконец, но без насмешки, скорее раздумчиво.

— Понимаю. Как фантазия юноши, который считает себя умнее прочих.

— Именно, — она кивнула, и уголки ее губ дрогнули в улыбке. — Но я помню, как вы усовершенствовали карету. Походная печь — помните? Вещь простая, но до вас никто не додумался сделать ее такою, чтобы грела, а не чадила. Так что совсем уж завиральной ваши мысли я не считаю, Роман Сергеевич. В них есть та самая юношеская горячность, которая мне, признаться, нравится.

Она сложила веер и легко хлопнула им по ладони.

— Хорошо, — сказала она. — Когда ваш инженер закончит, вы мне сообщите. Не через Самарина — лично. Я хочу увидеть этот двигатель своими глазами. И тогда решим, как быть дальше.

Я склонил голову, принимая условие. Это было больше, чем я мог рассчитывать: не просто обещание поддержки, а личный интерес. Такое не забывается.

Елена Павловна еще с минуту смотрела на меня, будто хотела что-то добавить, потом перевела взгляд поверх моего плеча — туда, где уже собирались другие гости, ожидавшие ее внимания.

— Ступайте, Роман Сергеевич. Ваши дамы, наверное, заскучали.

Поднявшись, я поклонился и отошел. Спиной чувствовал, как за моей удаляющейся фигурой наблюдают. Не только Хомяков с Григоровичем — полдюжины глаз, не меньше. Княгиня говорила со мной почти четверть часа, а по салонным меркам это целая вечность. За такое время можно решить судьбу, составить протекцию, да и просто — выделить человека из толпы так, что это запомнят.

Я вернулся к Ане и Насте. Они стояли у рояля, и Настя, заметив меня, тут же зашептала:

— О чем вы так долго говорили? Все уже смотрят. Вон та дама в жемчугах — она тебя глазами ест.

— О деле, — ответил я, беря ее под руку. — И немного о музыке.

— О музыке? — Аня удивленно подняла бровь. — Неужто Ее Высочество стала твоей поклонницей?

— Не совсем. Дома расскажу.

Вечер покатился своим чередом. Елена Павловна, отпустив меня, перешла к другим гостям: сначала к пожилому генералу, что-то ей докладывавшему с серьезным видом, потом к группе дам. Но я ловил на себе взгляды. Мужчины смотрели оценивающе — кто с интересом, кто с ревностью — и в этих взглядах читался простой вопрос: «чем молодой провинциал заслужил такое внимание?». Рядом с этим вопросом витал и другой, не озвученный, но вполне угадываемый. Кое-кто из гостей, особенно из тех, что постарше, поглядывал на меня с той особой прищуренной усмешкой, какою в свете меряют фаворитов. Елена Павловна была вдовствующей княгиней, женщиной еще не старой, с живым умом и характером — и в петербургских гостиных любили перемывать кости тем, кого она выделяла. Молодой человек, почти мальчик, и вдруг — приватный разговор на глазах у всех. Воображение кое-кого дорисовывало подробности, которые не имели ко мне никакого отношения. Кто-то, я уверен, уже прикидывал — не окажется ли этот юноша интересен княгине не только как собеседник. Но вслух никто ничего не сказал: уж тем более не в стенах собственного салона Ее Высочества.

Я старался не обращать внимания. Пусть смотрят. Новость о том, что я скоро могу познакомиться лично с императором, занимала мой разум в разы сильнее.

Через полчаса к роялю сел один из гостей — молодой пианист, которого я прежде не встречал. Заиграл Шопена — ноктюрн, кажется, ми-бемоль-мажорный. Играл он хорошо, но с тем особым петербургским налетом: слишком чисто, слишком правильно, будто боялся взять на полтона громче или тише положенного. Настя слушала, прикрыв глаза, и пальцы ее чуть заметно двигались по юбке, повторяя клавиши.

Потом были танцы. Я пригласил свою любимую на мазурку — она двигалась легко, чуть смущаясь, и все поглядывала на сестру, оставшуюся у стены. Кто-то из молодых офицеров пригласил и Аню, и я заметил, как она порозовела от удовольствия. После мазурки пили пунш, потом опять разговоры — теперь уже самые обычные, ни к чему не обязывающие: о погоде, о театре, о том, что скоро Рождество.

Домой мы возвращались поздно, уже за полночь. Ехали в карете втроем, усталые, но довольные. Настя положила голову мне на плечо и задремала, не доехав и до Невского. Аня смотрела в окно на фонари и молчала. Я сидел между ними и думал о том, что рассказала мне Елена Павловна. Константин Николаевич, Его Величество, песни о флоте — все это пока не укладывалось в голове. Я попытался выкинуть все эти переживания из своих мыслей. Надо наслаждаться текущим моментом. Просто ехать по ночному городу, слушать цокот копыт и знать, что рядом — две пары закрытых глаз, ровное дыхание и тишина, которая не требует слов.

* * *

Поместье Уваровых

В доме Леонида Валерьевича с самого утра пахло пирогами и хвоей. В зале на первом этаже кухарка Фрося расставляла приборы на длинном столе, вполголоса переругиваясь со служанкой из-за того, как лучше расположить тарелки и блюда. Леонид Валерьевич сам проверял, как украсили гостиную: гирлянды из еловых лап развесили еще вчера, но он заметил, что в углу одна покосилась, и велел укрепить ее дополнительной ниткой. Наверху, в комнатах, слышался топот — Валентина, Елена и Виктория никак не могли решить, какое платье надеть имениннице и стоит ли заплетать ленту в косу или пустить волосы по плечам. Кристина ходила от зеркала к окну и обратно, нервно поправляя брошь на вороте, которую ей недавно подарил Губин.

К полудню начали подъезжать гости. Первыми приехали Винокуровы. Сергей Александрович вышел из тарантаса, подал руку супруге и, щурясь на зимнее солнце, оглядел фасад дома — старый, добротный, с облупившейся кое-где штукатуркой, но по-прежнему крепкий. Следом высыпали остальные домочадцы: Люда и Иван с Игорем. Не было только Романа — он, как знали все, оставался в Петербурге и когда вернется, можно было лишь гадать.

Леонид Валерьевич встретил их на крыльце. Пожатия рук, короткие объятия, первые слова о дороге, которая, слава богу, оказалась укатанной и без летних ям и ухабов. Винокуров передал поздравления от семьи и маленький сверток для именинницы — книга с иллюстрациями, которую выбирала его жена.

— И когда твой наследник вернется? — спросил Уваров с неподдельным интересом, когда гости разделись и прошли в зал.

— Сам не ведаю, — развел руками Сергей Александрович. — Телеграфировал, что из Петербурга пока не выбраться, дела. А какие — о том ни слова. Лишь письма ждать, где он пояснения обещал.

— Дай бог, чтобы эти дела только пользу вам несли, — кивнул Леонид Валерьевич без тени осуждения.

Почти сразу за Винокуровыми, минут через двадцать, подкатил еще один экипаж. Из него вышла Екатерина — старшая дочь Уварова, придерживая одной рукой подол, а другой — трехлетнюю девочку, укутанную в меховую шубку. Муж ее нес корзину с гостинцами. Екатерина с мужем жили отдельно и потому приезжали нечасто, от чего встреча вышла шумной: сестры обнимались, девочку передавали с рук на руки, Елена тут же утащила племянницу смотреть новую куклу.

Сергей Александрович стоял у окна с чашкой чая, когда у крыльца остановился третий экипаж — одинокий, без гербов, запряженный каурым жеребцом. Из него вышел Губин. Василий Емельянович был одет просто: не в мундир, а в добротный штатский сюртук серого сукна, на шее — шерстяной шарф. Он поднялся на крыльцо, стряхнул снег с сапог и вошел. В зале его появление вызвало недолгую паузу: не все ожидали увидеть здесь исправника, да еще в качестве гостя — почти своего.

Кристина, разговаривавшая с сестрой, обернулась на звук шагов и улыбнулась — той улыбкой, которую не спутаешь ни с какой другой. Губин подошел к ней, взял за руку, что-то сказал вполголоса. Она кивнула, поправила ему шарф, который он, войдя, не успел снять. Все это заняло не больше минуты, но Сергею Александровичу хватило.

Он переглянулся с женой. Та пожала плечами — мол, удивлена не меньше твоего. Никто не знал, что отношения Кристины и Губина зашли так далеко. Винокуров и сам не особо верил, что подобное возможно, когда давал совет Уварову присмотреться к капитану. Тем более еще недавно мужчине казалось, что Кристина чуть ли не помешана на его сыне — Романе. Даже ее возможная помолвка с Большедубовым не развеивала сложившегося впечатления. А тут — такие взгляды девушка на Губина бросает.

За обедом Василий Емельянович сидел рядом с Кристиной по правую руку от Леонида Валерьевича. Ел спокойно, пил мало, говорил еще меньше. Отвечал на вопросы, когда спрашивали, сам почти не начинал разговоров, что было непривычно Сергею Александровичу. Только один раз, когда Екатерина поинтересовалась, не скучно ли ему в уезде, Губин коротко улыбнулся и ответил:

— Смотря с кем, — и посмотрел на Кристину.

Та опустила глаза, но улыбка тронула ее губы.

Сам Винокуров ел расстегай и думал. Губин — человек циничный, расчетливый, с одной деревенькой, полученной от князя Белова. Не особо желанный жених, но все лучше, чем растущий мот и игрок Большедубов. Однако дело не в его биографии. В конце концов, не с самим Винокуровым он ведь родниться будет. Дело в том, что если Губин станет родственником Уварову, то Леонид Валерьевич точно начнет его привлекать к своим делам. В том числе и тем, которые он с Винокуровым ведет: поставка леса, та же мельница, проект которой они уже обсуждали. Впускать в их дела постороннего человека — шаг серьезный. Особенно такого, как Губин, который себе на уме и привык во всем искать выгоду. Не впускать — значит отодвинуть зятя друга в сторону и со временем либо пересмотреть все партнерство, либо ждать трещины в отношениях с Уваровым, если с новым родственником Леонида Валерьевича у Винокуровых не сложится взаимопонимание

Можно было, конечно, оставить как есть и понадеяться, что Губин не проявит интереса к их делам. Но Винокуров знал людей. Такой человек, как Губин, интереса не проявить не может — рано или поздно сунет нос во все, что касается семьи. Особенно если от этого будет зависеть его собственное положение. Вспомнить хотя бы, как он сам не один раз пытался навязать Роману свое партнерство.

После обеда, когда дамы ушли в гостиную пить чай, а именинницу повели показывать подарки — куклу, книгу и новую шаль — Сергей Александрович отозвал Леонида Валерьевича для приватного разговора в кабинете.

— Признаться, я удивлен, — начал Винокуров без долгих предисловий и кивнул в сторону двери, за которой остался зал с гостями. — Кристина и Губин. Не думал, что ты действительно решишься на подобный союз. И уж тем более, что Кристина станет к нему благосклонна.

— Тогда зачем предлагал? — вскинул бровь Уваров.

— Иных вариантов в тот момент не пришло мне в голову, — развел руками помещик. — Просто как пример его привел.

Леонид Валерьевич хмыкнул и сел в кресло, предложив другу разместиться рядом.

— Я тоже не ожидал, что из этого что-то выйдет. Познакомил их с Кристиной в Дубовке и сделал намек дочери, что я не против. А Кристина… — он помолчал, подбирая слова. — Она удивила, да… Не отмахнулась, не заявила, что он слишком стар для нее, а сама пригласила его уже к нам. А там они и переписку завязали. Он подарки ей стал слать. Кристина даже как-то спокойнее стала. Как бы то ни было, Губин — не самый плохой зять. Уж такой точно не спустит финансы нашего рода в нужник.

Сергей Александрович слушал внимательно, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. За окном, в саду, ветер раскачивал голые ветви, и тени от них бегали по стене кабинета. В кабинете пахло воском — свеча на столе еще догорала после утренних сборов.

— Что ж, я рад за Кристину, — сказал Винокуров. — Искренне. Но есть вещи, о которых мы с тобой должны поговорить без обиняков, — он помолчал, проверяя, насколько друг готов к прямому разговору. Уваров сидел спокойно, только пальцы сложил на животе — знак, что слушает. — Если Губин войдет в твою семью, он войдет и в наши общие дела. Не сразу, не завтра, но неизбежно. Я знаю тебя: ты не захочешь держать зятя в стороне, сам только что это подтвердил. А значит, мне нужно понимать, что это за человек. Не как исправник — а как возможный партнер.

Уваров не ответил сразу. Он поднялся, подошел к книжному шкафу, провел рукой по корешкам — жест, знакомый Сергею Александровичу по многолетней дружбе. Так Леонид Валерьевич делал всегда, когда обдумывал не самый простой ответ.

— Я и сам о том же думал, — признался он наконец, не оборачиваясь. — С тех самых пор, как заметил, что Кристина к нему неравнодушна. Ты прав — если породнимся, он станет частью семьи. А семья для меня, ты знаешь, не пустое слово. В стороне держать — значит обманывать. Хуже того — плодить обиду под крышей собственного дома. Не хочу.

Он подошел к столу, тяжело опустился в кресло и положил руки на стол.

— Что я о нем думаю? — протянул Леонид Валерьевич. — То, что ты и сам скорее всего знаешь. Человек он жесткий. Циничный где-то. Я бы сказал — без иллюзий. Но при этом — он все же не подлец. Я за ним наблюдал, уже не как за исправником, а как возможным зятем. Когда он разговаривал с десяцким и разбирал крестьянские проблемы по своей службе. Он спокойно выслушал, разобрал по косточкам, да и вынес вердикт. Мог бы махнуть рукой и оставить решение на десяцкого, а сам больше времени с Кристиной провести. Не отмахнулся. Не от того, что добрый — от того, что у него свое понятие о порядке. Он любит, чтобы все было по правилам. Его правилам, — тут Леонид Валерьевич усмехнулся. — Но это все же лучше, чем прожигатель жизни.

Винокуров кивнул. Что ж, это было не худшей характеристикой.

— А в делах? — спросил он. — Ты с ним говорил о том, чем мы заняты? Мельница, поставки?

— О наших делах он и так в курсе, — заметил Леонид Валерьевич.

— Но деталей не знает, — возразил Сергей Александрович. — Это ты с ним обсуждал уже?

— В общих чертах, — признался Уваров. — Тоже посмотреть хотел, как он отреагирует. И нарвался, — рассмеялся мужчина.

— На что? — не понял Винокуров.

— На ревизию. Он много спрашивал. О земле. О том, на каких условиях крестьяне будут допущены к мельнице, кто станет вести учет зерна и какой процент пойдет в общую кассу. Он выспрашивал так дотошно, будто он — ревизор, а я — нечистый на руку барин. Я тогда еще подумал: «Эк тебя, брат, занесло».

Они оба усмехнулись. За дверью, в гостиной, послышался смех — кто-то из детей, кажется, Елена, громко заспорила о чем-то с Людмилой, и Кристина ее утихомиривала.

— Значит, интерес у него есть, — подытожил Сергей Александрович. — Это я и хотел понять. Потому что, если честно, я не готов отказываться ни от нашей дружбы, ни от общих начинаний. Мельница не просто проект — это дело, которое мы задумали вместе. И менять все из-за того, что в твою семью войдет новый человек, я не хочу. Но и закрывать глаза — тоже.

С минуту в кабинете было тихо — только потрескивали дрова в камине.

— Я предлагаю вот что, — сказал Уваров наконец. — Пока рано решать. Они еще не помолвлены. Но если дело пойдет к свадьбе — а оно похоже на то — я сам приведу его к тебе. Сядем втроем и проговорим все, что касается дел. Не за спиной, не через Кристину, а лицом к лицу. И ты посмотришь на него не как на жениха моей дочери, а как на возможного товарища.

Сергей Александрович подумал и кивнул.

— Хорошо. До того времени я ничего не меняю. Работаем, как работали. Но, — он наклонился вперед и понизил голос, — ты сам к нему присмотрись. Не как будущий тесть. Как партнер. То, что он выспрашивал про учет и проценты — это уже проявление его характера. Хорошее для нас или не очень, я пока не знаю. Но если он захочет перетянуть одеяло на себя полностью, отодвинув нас, нам лучше понять это сейчас, чем через год.