16 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Я отложил кисть и отступил на шаг от мольберта. С самого утра работал над завершением картины для Филатова. Фрегат ожил — корпус лег плотным серо-синим тоном, паруса я сделал полными, будто ветер надул их всерьез, а вода у форштевня вспенилась белыми мазками. Я прищурился, оценивая. Тень под кормой, пожалуй, можно было бы еще подправить, но в целом — готово. Федор Алексеевич должен остаться довольным, а большего мне и не нужно. Больше шести часов возился. А все из-за необходимости прорисовать много мелких деталей, расположенных рядом. Приходилось по многу ждать, пока мазки подсохнут и можно будет сделать еще один — выверенный, который добавит объема или подчеркнет деталь.

В дверь постучали. Вытерев руки тряпкой, перепачканной синим и белым, я пошел открывать. На пороге стоял вестовой — молодой, подтянутый, в форме лакея Михайловского дворца. Он щелкнул каблуками и протянул запечатанный конверт.

— Ее Императорское Высочество Великая княгиня Елена Павловна приглашает вас с дамами сегодня в салон. К восьми часам. Извольте ответить.

Я взял конверт, сломал печать и пробежал глазами текст — так и есть: сегодня, к восьми, Михайловский дворец, просят быть с Анной и Анастасией. Не забыла обо мне Елена Павловна, что радует. Да и как забыть, если до того мне Самарин прислал записку, что удалось договориться с Великой княгиней, и телеграмма губернатору Саратова уже отправлена за ее подписью?

— Передайте, что буду. С дамами, — ответил я ожидающему парню.

Вестовой кивнул и ушел. Закрыв дверь, я повернулся на звук тихих шагов — Анна и Настя уже стояли в коридоре. Видимо, услышали стук и вышли.

— Кто? — спросила Настя.

— Приглашение, — я показал конверт. — От Великой княгини. Сегодня вечером мы все вместе пойдем в ее салон.

Настя тут же удивленно округлила глаза:

— Сегодня⁈ — воскликнула она испуганно.

— Да, — кивнул я, не понимая ее паники.

— Но наши платья! — этот вопль ее души все расставил по своим местам. А Настя повернулась к сестре. — Анна, они же еще не готовы!

Аня нахмурилась, но быстро взяла себя в руки — она всегда переходила от паники к делу быстрее Насти.

— Мы были у модистки. Кое-какие платья мы все же взяли. Да и она говорила о новом поступлении.

— Но это же совершенно не то, в чем мы хотели пойти к Ее Высочеству!

— Особого выбора у нас нет, — Аня взяла сестру за руку и улыбнулась — той самой улыбкой, которая всегда немного успокаивала Настю. — Успеем. До восьми еще много времени. Съездим, посмотрим, что у нее нового появилось, а потом вернемся. В конце концов можно и в тех, которые мы уже взяли, платьях пойти. Не в старом же ехать.

— Ну-у… может ты и права, — неохотно кивнула Настя, уже мысленно перебирая то, что висело в шкафу, — то лиловое, которое мы у нее взяли, очень даже элегантно смотрится.

— Вот видишь. Не о чем волноваться.

Я стоял, прислонившись к дверному косяку, и молча смотрел на них. За несколько недель совместной жизни я успел заметить, что обсуждение нарядов — это их способ справляться с волнением. Говорят о платьях — значит, успокаиваются, берут ситуацию под контроль.

— Значит, решено, — сказал я. — Сейчас едете к модистке. Я тоже приведу себя в порядок. В шесть — дома, в семь выезжаем.

— А гостинцы? — вдруг спохватилась Настя. — В салон принято что-то приносить?

— Ничего не нужно. Елена Павловна не тот человек, который ждет подношений. Достаточно того, что мы приедем, — ответил я.

Сестры переглянулись и ушли собираться. Я вернулся в гостиную, к мольберту. Взял было кисть, чтобы поправить тень под кормой, но не стал — отложил. Картина была хороша. Тронешь лишний раз — испортишь. Сполоснув руки в тазу, вытер их и задумался.

Приглашение пришло вовремя — даже удачнее, чем могло бы. Самарин сообщил, что телеграмму Елена Павловна подписала, но не грех и лично ей рассказать о ходе моей работы. Не на бегу, не через посредника, а в салоне, в спокойной обстановке, когда никто не торопится и можно говорить по делу. Заодно уточню, когда можно ждать результата от отправления той телеграммы.

И еще — просто хотелось ее увидеть. Было в Елене Павловне что-то, чего я не встречал в петербургских салонах: она слушала. Не ждала паузы, чтобы вставить свое, не оценивала тебя как возможный актив, а именно слушала — с интересом, с вниманием, иногда чуть склонив голову набок. За два моих визита я успел это оценить, и теперь, когда в руках оказался конверт с ее приглашением, поймал себя на том, что рад. Не из тщеславия — из любопытства. Хотелось понять, что она скажет о работе, как отнесется к моим расчетам, посчитает ли их дельными. И еще — захочет ли говорить о чем-то, кроме дела.

Сложив кисти в стакан, я накрыл акварель чистой тряпкой и пошел переодеваться.

* * *

Царицын. Квартира Скородубова

Клару Васильевну мужчина нашел у нее в комнате. Няня убиралась и при появлении офицера всплеснула руками от неожиданности:

— Петр Егорович! Уф, напугали. Что-то случилось? Вы рано вернулись, — заметила она, покосившись в окно, где еще солнце не село за горизонт.

В комнатке было чисто, тепло, пахло сушеной мятой. На подоконнике стояли горшки с геранью, на столе — вязанье. Скородубов сел на предложенный стул, снял фуражку, положил на колено.

— Клара Васильевна, — начал он, — я поговорить с вами хочу. О девочках.

— А что с ними? — она сразу напряглась и сцепила пальцы в замок. — Неужто с ними беда какая приключилась?

— Пока не знаю. Поэтому и спрашиваю. Расскажите мне подробно — что именно говорил Роман Винокуров перед тем, как поехать к гадалке? И чем все кончилось.

Клара Васильевна поджала губы. В прошлый раз она уже говорила офицеру об этом, но Петр Егорович, сначала загоревшись вершить правосудие и вернуть укативших в столицу девиц домой, потом передумал. Как бы не пожалел сейчас о том своем решении, да ее саму не обвинил, что не убедила. Помолчав, женщина покрутила пуговицу на вязаной кофте, потом заговорила — медленно, подбирая слова:

— Он пришел тогда вечером. Еще до отъезда в Петербург. Сказал: еду к гадалке, договорюсь, чтобы она предсказала девушкам что-нибудь хорошее. Чтобы они успокоились. Потому что… — она запнулась. — Да вы сами помните то предсказание проклятое! А тут еще и Анастасие сделали фотокарточку против ее воли. Вот они совсем с лица и спали, будто уже к гробу примериваться начали. Анастасия плакала ночами. Анна крепилась, но я видела — боится. А Роман он… он сказал: я договорюсь, чтобы им новое предсказание дали. Что все будет хорошо. Я то изначально против была, но он меня убедил, что все получится. Вот и отпустила их к той цыганке.

— И что же? — спросил Скородубов. — Договорился?

Клара Васильевна поджала недовольно губы.

— Сказал, что не удалось. Вот только как-то так вышло, что гадалка изменила пророчество. Очень уж выгодное Роману Сергеевичу — будто девушки лишь рядом с ним жить будут, а иначе — смерть.

— Вот как, — нахмурился Петр Егорович.

Женщина посмотрела на Скородубова усталыми глазами.

— Вот и поехали они с ним в Петербург. Обе. И теперь я думаю — он обманул, Петр Егорович. Не договаривался он с той гадалкой о том, что обещал. Вышло-то наоборот: они теперь при нем, как привязанные. А мне пишут, что все хорошо. Только я-то знаю своих девочек — они напишут «хорошо», даже если плохо.

Скородубов молчал. Внутри поднималась волна — та же, что и час назад, когда он читал телеграмму Милашина. Обманул, значит. Воспользовался страхом двух девчонок и привязал к себе.

Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но вовремя осекся. Дело с Канарейкиным опять всплыло в памяти. Тогда он тоже ведь не сразу кинулся обвинять Романа. Пошел к заместителю начальника порта. А тот был просто не в курсе истории с продажей яхты. Вот и ввел Скородубова в заблуждение невольно, подтвердив слова Виталия Мстиславовича. Может, и тут та же ситуация?

Показания Клары Васильевны — не доказательство. Она сама говорит с чужих слов: Роман что-то обещал, куда-то пошел, вернулся и сказал. А что было у гадалки на самом деле — она не знает. Значит, нужно идти к первоисточнику. К тому же есть еще один «фигурант» в этом деле. Полиция. Милашин ведь не просто так ее в телеграмме упомянул?

— Спасибо, Клара Васильевна, — сказал он, поднимаясь. — Я разберусь.

Из няниной комнаты он пошел первым делом в полицейский участок. Идти сразу к гадалке он счел преждевременным. Цыгане — известные обманщики. Надо собрать больше сведений, чтобы та не смогла его вокруг пальца обвести только за счет того, что офицер располагал не полными данными. Да и не любил гадалок Скородубов. С тех самых пор, как его дочкам одна из них то проклятое пророчество нагадала.

Участковый пристав был на месте, и на вопрос Скородубова — был ли какой-то запрос о гадалке Богдане и посещении ее Романом Винокуровым — ответил не сразу.

— Господин Скородубов, даже если запрос был — это служебная информация. Я не имею права вам ее выдавать.

— Речь идет о моих дочерях, — рыкнул офицер. — Если вы не пойдете мне навстречу, то я сам к ней схожу. И потом до господина Шаповалова дойду, скажу, что его приставы дурно службу несут!

Поджав губы, полицейский сузил глаза и молчал около минуты. Скородубов не выдержал и уже хотел развернуться и уйти, чтобы выполнить свою угрозу, когда пристав «сдался».

— Было дело, Петр Егорович, — заставив этими словами офицера остановиться. — На днях был запрос из Петербурга, как раз связанный с интересующей вас темой.

— И что удалось узнать? — тут же вскинулся мужчина.

— Мы ходили к той гадалке, — пристав хмыкнул. — Я лично ее опрашивал. Но она твердит одно: предсказываю только правду и только то, что вижу. Делать ложные предсказания не стану — дар не позволяет. Хотя сам Винокуров просил ее сделать ложное пророчество, чтобы успокоить ваших дочерей. Но в итоге он ушел ни с чем. Почти. Кое-что, насколько я понял, в пророчестве та цыганка поменяла.

Скородубов сжал челюсти. Значит, Роман все-таки пытался. Честно хотел договориться. Не вышло — не по его вине.

Казалось бы — все сомнения развеяны. Но Петр Егорович решил лично посмотреть в глаза той, из-за кого Аня с Настей теперь живут в страхе и словно привязанные к одному юноше. Он вышел из участка и почти бегом направился на выселки. Сам не заметил, как ускорил шаг. В голове стучало: он должен все услышать сам.

Нужный дом мужчина нашел быстро. Скородубов поднялся на крыльцо и постучал. Из окошка выглянул мальчишка-цыганенок. Он-то и открыл дверь, позвал перед этим своего отца. И лишь подошедший глава цыганской общины Баро, выслушав желание офицера, молча проводил его в дом до комнаты гадалки.

В комнате было темновато — окно завешено плотной тканью, горела одна свеча на столе. Пахло сушеными травами и чем-то сладковатым, незнакомым. На стенах висели пучки каких-то растений, на полках стояли склянки. Гадалка опустилась в кресло, указала Скородубову на табурет напротив.

— Карты? — спросила она и кивнула на колоду, лежавшую на столе. — Погадать тебе, офицер? Вижу — тревога в тебе. Ищешь правды.

— Нет, — сухо отрезал Скородубов. — Гадать не надо. Я пришел спросить о девушках, своих дочерях. Анна и Анастасия Скородубовы. Вы им предсказывали. И Роман Винокуров у вас был.

Гадалка тяжело вздохнула, будто ее уже до оскомины и зубной боли достало отвечать одно и то же. Но все же молчать не стала.

— Был, — согласилась она. — И девушки были. И ты теперь здесь, — тут она желчно усмехнулась. — Все ко мне идут. Вопрос только — зачем?

— Я хочу понять, что вы им сказали.

— Правду сказала. Какую увидела — такую и выдала.

— А именно?

Гадалка откинулась в кресле, сложила руки на животе. Свеча колыхнулась от ее движения — тени заплясали по стенам.

— Я увидела смерть, — сказала она спокойно. — Обеим. Через год. Бывает такое — судьба переплетается, как две нитки в одном узле. Их нитки сплелись с третьей — с молодым человеком, о котором ты спрашиваешь. Если рядом с ним — живут. Если врозь — нет. Так я им и сказала.

Скородубов слушал, стиснув руки и до боли впившись ногтями в ладони.

— И они поверили.

— А ты бы не поверил? — она подалась вперед, и серьги качнулись. — Ты бы стал рисковать дочерьми? Проверять: правду сказала цыганка или солгала? — офицер вздрогнул, как от оплеухи. — Вот и они не стали, — удовлетворенно подвела черту цыганка.

— Но он… — Скородубов запнулся. — Винокуров. Мне говорят, что он шантажом удерживает их при себе. Что он вас подговорил.

Гадалка посмотрела на него в упор. Молчала секунду. Потом вдруг расхохоталась — громко, заливисто, запрокинув голову. Смех у нее был низкий, грудной — он заполнил всю комнату, заметался под потолком и долго не утихал.

— Шантажом! — выдохнула она, отсмеявшись. Вытерла уголок глаза платком. — Ох, люди. Людская глупость неисправима. Слышал бы он тебя — твой Винокуров. Он-то совсем об ином меня просил. Не желал он, чтобы девицы те за ним ехали. Слушай, офицер, — она резко перестала смеяться и говорила теперь серьезно, даже жестко. — Предсказание — настоящее. Все, что я сказала девушкам — правда. Я не торгую ложью. Твой Винокуров пришел и просил: дай ложное, успокой, пусть живут спокойно. Я отказала. Потому что нельзя. Дар не позволяет — и совесть тоже. Я видела их смерть — и видела жизнь, если они при нем. Все. Остальное — их выбор. Девушки услышали и выбрали. Сами. Понимаешь? — она постучала пальцем по столу. — Са-ми.

Скородубов молчал. В голове укладывалось — медленно, кусками. Роман пытался купить ложь, чтобы снять страх с девушек. Не вышло. Гадалка сказала правду — ту, которую видела. Девушки услышали и сделали выбор. Их никто не неволил.

— И еще скажу тебе, — добавила гадалка, понизив голос. — Этот твой Винокуров — он меняет судьбы. Не просто так рядом с ним жизнь. Я таких людей мало видела. Они как камни в воду — круги идут далеко. Девушки твои это поняли. Может, и ты поймешь.

Скородубов поднялся. Встал и стоял, не зная, что сказать. Гадалка тоже встала, поправила платок.

— Иди, офицер, — сказала она. — Думай.

Мужчина вышел на мороз и остановился на крыльце, не замечая, что не застегнул шинель. Вдохнул холодный воздух, выдохнул паром.

Выходит, Роман никого не обманывал. Он пытался помочь, как и говорил Кларе Васильевне — пусть и не тем способом, который одобрил бы светский человек. Пытался договориться с гадалкой, чтобы та дала девушкам спокойствие. А когда не вышло — принял ситуацию такой, какая есть. И теперь сам, по сути, стал заложником. Девушки при нем — потому что боятся. Он при них — потому что не может бросить. Круг замкнулся.

Никакого шантажа. Никакого злого умысла.

«В точности, как было и с Канарейкиным, — мысленно и горько улыбнулся Петр Егорович. — Только на этот раз я сумел докопаться до истины раньше, чем попал впросак».

Скородубов застегнул шинель и медленно пошел обратно, в сторону квартиры. По дороге вспомнил телеграмму, которую Анна и Настя прислали ему недавно. «У нас все хорошо. Живы, здоровы. Любим, целуем…» — и петербургский адрес, где они остановились с Романом. Он тогда прочел и отложил — был занят проверкой на корабле. Теперь адрес пригодится.

На телеграфе он продиктовал короткое сообщение: «Получил известие о вас от Милашина, его словам не верю, люблю, жду писем, отец». Адрес указал тот самый — петербургский. Служащий пересчитал слова, взял плату. Скородубов расписался и вышел.

Теперь — Кулаков. Он потратил на разбирательство с Милашиным и гадалкой целый день, а дело, ради которого приходил Михайлов, так и не сдвинулось. Пора было заняться им вплотную.

Изменив свой путь, Скородубов вернулся в порт, где сел за стол в кабинете и достал чистый лист бумаги. Вверху написал: «Контрабанда — Кулаков». Ниже — имена портовых чиновников, с которыми стоило поговорить: начальник таможенного досмотра, смотритель складов, пара шкиперов с соседних причалов. Кому-то из них что-то известно — не может не быть известно. Завтра он начнет обход.

* * *

Петербург. Михайловский дворец

Когда мы вошли в зал Михайловского дворца, гости уже начали собираться. Анна и Настя, в новых платьях — синем и лиловом — держались рядом, чуть взволнованные, но старались этого не показывать. Я взял обеих под руки и повел вперед. Зал гудел голосами: кто-то здоровался, кто-то смеялся у рояля, кто-то уже дегустировал вино у дальнего столика. Свет свечей дробился в хрустале, отражения скользили по стенам. Привычная картина — я уже видел это в прошлый визит, но все равно ловил себя на мысли, что салон Елены Павловны устроен как-то иначе, чем прочие петербургские гостиные. Здесь не было чопорности, как у того же Виельгорского.

Не успели мы сделать и десяти шагов, как передо мной вырос молодой парень чуть старше двадцати лет — в темно-синем сюртуке, с гравированной тростью, хотя она ему была без надобности. Он мягко улыбнулся и чуть склонил голову:

— Роман Сергеевич! А я уж думал — вы пропали. Помнится, в прошлую нашу встречу у Ее Высочества вы обещали мне визит — и куда-то пропали.

Выходит, это был один из тех людей, кому я обещал встречу. Вот не зря после того письма от барона Корфа хотел назначить визиты! Но дела навалились одно за другим: картина для Филатова, встреча с Костовичем, визит к Достоевскому, потом Венявский, потом подготовка к этому самому салону. Я не то, чтобы забыл — я не мог выкроить окна, чтобы приехать и спокойно поговорить. Однако же я ведь отправлял Тихона с записками!

— Виноват, но разве мой слуга не передавал вам мою записку? — спросил я.

— Никакой записки я не получал. Впрочем — теперь-то уж не отвертитесь, — погрозил он мне шутливо пальцем. — В эти выходные жду вас у себя. Буду рад, если придете со своими очаровательными спутницами, — поклонился он отдельно Насте с Аней.

Черт, а я ведь даже имя его не сразу вспомнил. Георгий Васильевич Хомяков, так его зовут. Молодой поэт, которого решила приветить Елена Павловна. Она вообще рада новым дарованиям — я тому пример. Но что это за поэт, понятия не имею. Вот и узнаю его чуть получше.

Тут к нам подошел Григорович — литератор, с которым мы тоже как-то обмолвились парой слов на прошлом приеме. И его слова почти в точности повторили слова Хомякова. Что ждет, удивлен моим молчанием, правда мою записку он получил и будет рад меня видеть уже завтра.

— И перед вами виноват, — я развел руками. — Загруженность последних дней — не представляете, что творится. Иногда у меня такое чувство, что могу сам себя забыть.

Григорович переглянулся с Хомяковым. По их лицам я увидел: не верят. Думают — молодой человек набивает себе цену, прикрывается занятостью, чтобы выглядеть значительнее. Обычное дело в Петербурге: все что-то обещают, никто не выполняет, а отговорки у всех одинаковые. Я понимал их скепсис и не обижался — на их месте я бы, наверное, схожим образом реагировал.

— Да-да, — протянул Григорович, и в его голосе сквозила ирония. — Все мы загружены.

Я открыл было рот, чтобы заверить, что с назначенной датой точно их навещу, как к нашей группе приблизился дворецкий и, обращаясь ко мне одному, произнес негромко, но отчетливо:

— Роман Винокуров, Ее Императорское Высочество просит вас подойти.

Я кивнул. Хомяков и Григорович обменялись взглядами — на этот раз уже другими. Скепсис сменился чем-то средним между удивлением и любопытством. Вызов от Великой княгини, да еще в первые минуты приема — это не та вещь, которую можно списать на пустое бахвальство.

— Прошу меня простить, — сказал я им обоим и повернулся к Анне и Насте. — Я ненадолго. Вы пока осмотритесь.

Сестры кивнули, и я двинулся за дворецким через зал. Краем уха уловил, как за спиной зашептались. Григорович наклонился к Хомякову и вполголоса, но достаточно внятно, чтобы я расслышал, спросил:

— Так он действительно чем-то занят? Я думал — рисуется.

— Не знаю. Но ежели сама Великая княгиня тут же просит его к себе… то слова про ее поручение могли быть и не обычным бахвальством, — ответил Хомяков так же тихо.

— Что там за поручение-то могло быть? — удивился Григорович. — И ему-то? Юноше, да еще провинциалу? Сколько ему лет?

— Это мне неизвестно, но он не выглядит старше меня.

Я не обернулся, но спиной чувствовал их взгляды. Что ж, пусть сомневаются. Это даже к лучшему: меньше будут требовать немедленных визитов и извинений.

Дворецкий провел меня в дальний конец зала, где в кресле у камина сидела Елена Павловна. Она была одна — то есть формально вокруг стояли гости, но держались на почтительном расстоянии, и княгиня, казалось, ни с кем не разговаривала. Увидев меня, она чуть улыбнулась и указала на стул напротив.