15 — 16 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Я поднялся по лестнице не торопясь — день вышел долгим, и ноги гудели. Дверь открыл своим ключом, снял пальто и повесил на крючок. В гостиной горела лампа, и оттуда раздавался мужской голос, что меня удивило.

В кресле у окна сидел Венявский, мило беседуя с Настей. При моем появлении они прекратили разговор. Венявский тут же встал и поздоровался со мной.

— Генрик? — я остановился в дверях. — Что-то случилось?

— Случилось, — сказал он и усмехнулся. — Но не со мной, Роман. Я жду тебя уже два часа.

— Два часа? — я посмотрел на часы: стрелка перевалила за десять. — Отчего же не предупредил?

— Оттого что не знал, что придется ждать, — он пожал плечами, взял со столика стакан с чаем и отпил. — Я надеялся застать тебя дома. Анна Петровна сказала, что ты ушел еще утром и не говорил, когда вернешься. Я решил подождать — и вот.

— Прости, Генрик. Дела.

— Да уж вижу, — он кивнул на мой усталый вид. — Давай присядем. Чай еще горячий.

Я сел в кресло напротив, налил себе из чайника. Чай действительно был горячим — Настя постаралась. Она кстати покинула нас, как только я пришел. Сделав глоток, я посмотрел на Венявского. Он выглядел как обычно: аккуратный, собранный, в темном сюртуке. Только пальцы барабанили по подлокотнику — выдавали нетерпение.

— Что же все-таки привело тебя в такой час? — спросил я.

Генрик ответил не сразу. Он обвел комнату взглядом и остановился на углу, где стоял мольберт, накрытый серой тряпкой.

— А это у тебя что? — он кивнул в сторону мольберта. — Я весь вечер смотрел на эту тряпку. Гадал, что под ней.

Я обернулся. Мольберт я поставил утром, когда работал над акварелью для Филатова, да так и не убрал.

— Картина, — пожал я плечами. — Для капитана Филатова. Заказ.

— Филатов? — Венявский приподнял бровь. — Федор Алексеевич?

— Он самый. Просил нарисовать свой фрегат.

— И так ты и фрегаты рисуешь?

— Пытаюсь, — усмехнулся я.

Венявский поставил стакан на столик и подался вперед:

— Покажешь?

Пожав плечами, я поднялся, подошел к мольберту и стянул тряпку. Под ней — лист с акварелью: корпус фрегата, мачты, снасти. Я успел сделать небо и воду; сам корабль был прорисован только наполовину — корпус уже лег плотным серым тоном с синим отливом, а паруса только намечены. Отступил на шаг — пусть смотрит.

Венявский подошел ближе, наклонился. Разглядывал молча, чуть склонив голову набок. Потом выпрямился.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Вода у тебя живая получилась. И свет.

— Еще работать и работать, — вздохнул я.

— Да, но уже видно общие контуры и можно представить конечный результат, — он отступил от мольберта и посмотрел на меня. — А мой портрет, Роман? Ты вроде обещал.

Я вспомнил — действительно обещал. Кажется, еще в салоне Великой княгини. Мы как раз обсуждали мои таланты, и тогда вскользь я упомянул и про умение писать картины. Генрик тогда сказал что-то вроде «когда-нибудь и меня напишете», и я ответил «конечно».

— Помню, — сказал я. — Замотался. В свою защиту могу сказать, что обязательно бы вспомнил и выполнил обещание.

— То не беда. — Венявский вернулся в кресло. — Я тебя не тороплю, просто к слову пришлось.

— Давай в выходные, — решил я не тянуть. — В субботу утром, если у тебя нет дел. Приходи, и начнем.

— В субботу? — задумавшись, через минуту он кивнул. — Хорошо. Я приду.

Я снова накрыл акварель тряпкой и сел. Венявский помолчал, потом сказал — другим тоном, уже без улыбки:

— Модест расстроен.

— Чем?

— Тем, что ты не пришел.

Я вздохнул. Этого следовало ожидать. Чего я не ждал — что по этой теме со мной заговорит Генрик.

— Я не мог иначе, — сказал я. — Ему я ничего не обещал. А вот барону Корфу дал слово. Пришлось выбирать.

Венявский пожевал губу, но ничего не сказал — только покивал. Потом полез во внутренний карман сюртука и достал небольшую брошюру, сложенную пополам. Протянул мне.

— Что это? — вскинул я бровь.

— Посмотри.

Взяв брошюру в руки, я с удивлением увидел на обложке собственное имя. «Песни и стихотворения Романа Винокурова. Издание И. С. Никитина». А пролистав ее, понял, что Иван Саввич все же выполнил свое обещание. Но как эта брошюра попала из Воронежа в столицу?

— Откуда это у тебя? — не удержался я от вопроса.

— Модест дал, — сказал Венявский, не уточняя, откуда ее взял сам Мусоргский. — Он считает, что ты зря бросаешь музыку. И я, признаться, тоже так считаю.

— Я не бросаю музыку, — возразил я, отложив брошюру на столик.

— Нет? — Венявский посмотрел на меня в упор. — А что же ты делаешь?

— Уделяю ей внимание, — пожал я плечами. — В свободное время.

— Свободного времени у тебя, как я погляжу, почти нет.

— Да, — согласился я. — И это мой выбор. Связывать судьбу с музыкой я не намерен, о чем не раз уже говорил.

Вот настырные! Подобные разговоры вызывали во мне чувство неловкости и раздражения.

Венявский взял брошюру со столика, повертел в руках.

— Ты странный человек, Роман, — сказал он тихо. — Вот это, — он постучал пальцем по обложке, — не каждому дано. А ты отмахиваешься.

— Я не отмахиваюсь. Просто не ставлю музыку во главу угла.

— Подумай, — сказал он. — Серьезно подумай. Может, изменишь решение.

Чтобы не углубляться в спор, я молча кивнул. Венявский понял это и не стал давить, за что я был ему благодарен. Допив чай, он поставил стакан и сказал:

— У меня к тебе просьба. Разреши мне исполнять твои песни. И сделать аранжировку — настоящую, для скрипки.

— Исполняй, — легко согласился я. — И аранжировку делай. Я только за.

— Правда?

— Абсолютно.

Будет даже интересно, что у него получится. Рок будущего в нынешней обработке от известного композитора, а не мои попытки подогнать известное звучание под текущий уровень инструментов.

Венявский просиял — впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему. А мои мысли о попытках подобрать звучание напомнили мне о труппе. Как они там? Чем занимаются? Я о них совсем забыл в последние дни — закрутился с делами, с картиной, с визитами. Словно попользовался ими и выбросил. Стало неудобно перед стариком Завадским и мужиками-гитаристами.

— Генрик, — сказал я. — У меня есть труппа.

— Помню, — кивнул он, покосившись на меня.

— Я о ней совсем забыл в своих хлопотах, — признался я. — Совершенно вылетело из головы. Не мог бы ты и их привлечь? Если тебе нужны музыканты или певцы — они справятся.

Мысленно я скрестил пальцы, чтобы Генрик согласился. Тогда моя совесть перед труппой будет чиста.

— Напомни, сколько у тебя человек?

— Шесть, может быть пять, если господин Тишков ушел. Он собирался начать сольную карьеру.

— Хорошо, — сказал он, вызвав во мне облегчение. — Я зайду к ним на днях. Помню, как ты с ними выступал в салоне Ее Высочества. Если сработаемся, то возьму к себе.

— Спасибо.

На этом наш разговор закончился. Я проводил его до двери, где Венявский взял трость, надел шляпу, кивнул на прощание и вышел. Надеюсь, Генрик все-таки сработается с моей труппой.

* * *

Порт Царицына

После принятия решения о встрече со Скородубовым, Борис Романович думал — как это сделать, чтобы не вызвать подозрений со стороны Кулакова. И не нашел ничего лучше, как прибыть в порт к Скородубову на службу. Жене и дочери он сказал, что хочет узнать о сроках навигации и какие грузы можно получить по реке. Для родных легенда состояла в том, что мужчина ищет возможность сэкономить на доставке материалов для массажного салона. Для Кулакова — что Михайлов решил оценить перспективы их совместного дела.

Скородубова Борис Романович нашел на причале. «Тарантул» стоял у стенки, ошвартованный кормой, и Петр Егорович, в шинели с поднятым воротником, осматривал фальшборт — где-то облупилась краска. С утра подморозило, с реки тянуло сырым ветром, и Михайлов поежился, пока спускался по трапу.

— Петр Егорович, — окликнул он офицера.

Скородубов обернулся и удивленно кивнул, приветствуя дворянина.

— Борис Романович. Вы ко мне? — счел нужным уточнить он.

— К вам. Уделите мне десять минут. Разговор приватный.

Скородубов оглядел причал. На палубе матрос драил палубу ледяной водой; на соседнем корабле кто-то перекрикивался. Лишних ушей и правда хватало. Он бросил взгляд на Михайлова — лицо у того было напряженное, серое от холода или от чего похуже, и сказал:

— Идемте в каюту.

Они поднялись по сходням, миновали палубу и спустились вниз. В каюте было немногим теплее, чем снаружи: корабль не топился, стоял на приколе, и железная печка в углу молчала. Иллюминатор быстро запотел изнутри, когда они зашли. Пахло деревом, старой медью и холодом — тем особенным холодом, какой бывает только на нежилых судах зимой.

— Садитесь, — Петр Егорович указал на табурет, сам опустился на рундук. Шинели оба не сняли. — Что случилось?

Сев, Михайлов положил руки на колени и сцепил пальцы. Посмотрел на капитана и решил говорить прямо, зная о нелюбви Скородубова к словесной шелухе:

— Меня шантажируют.

Офицер лишь удивленно вскинул бровь, не понимая, а причем здесь он. Но озвучивать напрашивающийся вопрос не стал, ожидая продолжения. И оно последовало:

— Купец Кулаков, — выдохнул Михайлов. — Требует, чтобы я помог ему с контрабандой. Если откажусь — обещает уничтожить будущее моей дочери.

— Каким образом?

— У него есть некое… влияние на Арину. Не спрашивайте пока какое — я сам не до конца понимаю, — соврал Борис Романович. — Но он держит ее на крючке. И меня вместе с ней, — Михайлов разжал пальцы, потер ладони. — Я не пошел в полицию. И к начальнику порта тоже не пошел.

— Почему?

— Потому что обвинение в контрабанде против Кулакова — это голословно. Слово против слова. А как я понял, он этим промышляет давно. Значит — какие-то связи здесь у него есть. Не может не быть. Он отбрешется, а я останусь с испорченной репутацией и дочерью, которую он… — Михайлов осекся. — Вы понимаете.

Скородубов ошарашенно кивнул. У самого две дочери — Анастасия и Анна. Беспокойство о родной крови он понимал как никто иной.

— Вы — единственный офицер, в чьей честности я могу быть уверен. Иначе бы вас не отпустил контр-адмирал тогда, — решил вскрыть почти все карты Михайлов.

— Допустим. И что вам нужно?

— Доказательства, что Кулаков возит контрабанду. Не слухи, не домыслы — факты. То, что можно предъявить.

— И тогда вы припрете его к стенке, — понимающе кивнул Скородубов.

— Именно, — Михайлов подался вперед. — Если у меня будет, чем его прижать, он отступится от Арины. И от меня тоже. Я не прошу вас вмешиваться открыто. Мне нужны сведения: что возит, когда, через кого. Вы знаете порт, у вас есть связи среди офицеров. Кому-то что-то известно — не может не быть известно. Я соберу факты и удавлю его сам.

Скородубов поднялся, прошелся по каюте — два шага от стола до переборки, обратно. Под сапогами скрипнули доски. Остановился у иллюминатора, протер запотевшее стекло рукавом, посмотрел на серый причал.

— Борис Романович, — сказал он, не оборачиваясь, — вы предлагаете мне начать подозревать своих сослуживцев. Всех, потому как я даже не представляю, кто бы мог быть с ним в сговоре. Если я ввяжусь во все это…

— Понимаю, — перебил офицера Борис Романович. — Но разве вам честь позволит оставить все как есть, зная о том, что твориться в порту?

— На это есть жандармы… — уже менее уверенно ответил Петр Егорович.

— Они не знают порт. А вы — знаете.

— Это так, — вздохнул Скородубов и повернулся. — И про Кулакова вы правы. Мутный человек. Что ж… я помогу, — спустя несколько томительных секунд размышлений, решил офицер.

Михайлов выдохнул.

— Быстрого результата не обещаю, — тут же добавил он. — Потребуется время. Расспросить людей, сопоставить, присмотреться. Он не дурак — наверняка работает осторожно, раз уж раньше я ничего подобного не замечал.

— Я понимаю, — сказал Михайлов. — Главное — начать.

Михайлов поднялся, застегнул пальто. Они постояли секунду молча, каждый думая о своем.

— Я дам знать, — прервал эту паузу Скородубов. — Ступайте. Здесь и правда холодно.

Михайлов вышел на палубу. Ветер ударил в лицо, но он не заметил.

Скородубов проводил Бориса Романовича взглядом, пока тот не поднялся по трапу на причал и не скрылся за пакгаузом. Потом постоял еще с минуту, засунув руки в карманы шинели. Разговор оставил тяжелый осадок. Кулаков, контрабанда, дочь Михайлова на крючке — все это было грязно, и лезть в эту грязь не хотелось. Но и отказать Борису Романовичу он не мог. Как отец дочерей, офицер прекрасно понимал ушедшего мужчину и не желал бы оказаться сам в подобной ситуации.

С чего начать? Скородубов знал портовых чиновников — таможенный пост, складское начальство, пару писарей, которые за отдельную плату закрывали глаза на лишний груз. Можно было бы порасспрашивать аккуратно, не называя имен. Кто в последние полгода брал на борт грузы без досмотра? Через какого экспедитора идут бумаги? У Кулакова наверняка есть свой человек в портовой конторе — такие люди просто так не работают, всегда оставляют след. Нужно только найти того, кто этот след видел. Вот только как это сделать и не спугнуть преступников?

Мужчина поправил воротник и зашагал по причалу к зданию портовой администрации.

У дверей кабинета его ждал почтовый служащий — совсем молодой парень в форменной тужурке не по размеру и с кожаной сумкой через плечо. Увидев Скородубова, он вытянулся и протянул бланк.

— Господин Скородубов? Петр Егорович? Телеграмма на ваше имя. Извольте расписаться.

Мужчина взял бланк, мельком глянул на отправителя — разобрал только «Петербург» — и чиркнул пером в книге. Служащий кивнул и ушел, стуча каблуками по коридору. Толкнув дверь кабинета, он вошел внутрь. Здесь было теплее, чем на улице. Быстро скинув шинель, мужчина сел на стул и развернул телеграмму.

Прочитал… и почувствовал, как кровь приливает к лицу. Строчки прыгали перед глазами.

«Винокуров удерживает ваших дочерей в Петербурге шантажом. Полиция бессильна. Из Царицына им пришли ложные сведения. Прошу вас вмешаться. Милашин».

Петр Егорович прочитал телеграмму дважды. Потом третий раз. Отложил листок на стол, уперся ладонями в столешницу. Шантажом. Его дочерей. Винокуров. Тот самый Роман, с которым помолвлена Настя.

Первым порывом было — немедленно в Петербург. Прямо сейчас, ближайшим караваном. Вытрясти из Винокурова ответ: как он посмел? Чем их держит? Если хоть пальцем тронул…

Скородубов сжал кулак и ударил костяшками по столу — не сильно, звук вышел глухой, деревянный. Разговор с Михайловым еще звучал в голове: шантаж, дочь, и бессилие в глазах дворянина. Теперь и с ним то же самое? С его собственными дочерьми?

Он встал, прошелся к окну, тяжело дыша, пытаясь уложить мысли в порядок.

И тут офицер вспомнил Канарейкина.

Любитель показной роскоши и пускать пыль в глаза. Как он выдавал проданную Роману яхту за все еще принадлежащую ему. А Петр Егорович тогда поверил и помчался к Винокуровым разбираться — мол, зачем чужое присвоил, Роман, и меня обманул. И что в итоге оказалось? Стыдно до сих пор вспоминать.

Скородубов потер переносицу. Он помнил Милашина — молодой человек, служит в министерстве иностранных дел. В свое время он произвел на офицера впечатление честного и благородного человека. Но что он знает о Романе? Милашин видел его мельком, если они вообще раньше встречались, а Скородубов — в деле. И Роман за это время показал себя достойно. Он прямо встал на защиту Скородубова перед адмиралом Краббе, когда тот приезжал с проверкой и считал, будто Петр Егорович продался персам. Роман не побоялся — при адмирале, при посторонних — заявил, что Скородубов честный офицер и обвинение — ложь. После такого бросаться на человека с обвинениями, да еще заочными…

Вернувшись к столу, Скородубов тяжело сел. Перечитал телеграмму еще раз — уже спокойнее.

Что в ней сказано? «Удерживает шантажом». Что за шантаж? Какие подробности? Ничего. Голословно. «Полиция бессильна». Так может потому и бессильна, что никакого шантажа нет и в помине? «Из Царицына пришли ложные сведения». А вот это уже интереснее. Получается, был какой-то запрос? Но теперь стоит посмотреть на ситуацию со стороны Романа.

Анастасия помолвлена с юношей. Его дочь вполне могла уговорить жениха взять ее с собой в Петербург. Захотела поехать — и поехала. Но ехать незамужней девушке в компании мужчины одной — неприлично. Пострадает ее репутация. А вот если с ними еще и сестра — другое дело. Анна поехала как компаньонка, это сохраняет приличия. Вдвоем сестры, молодой человек при них — ничего предосудительного.

Просто. Логично. Не нужно выдумывать шантаж там, где все объясняется здравым смыслом. Если бы только не «сведения из Царицына».

Скородубов сложил телеграмму пополам и убрал в ящик стола. Тут офицер вспомнил слова Клары Васильевны, когда он только вернулся из рейда. Та говорила что-то про гадалку, к которой ходили его дочери с Романом. Со слов няни выходило, что Роман обещал, что гадалка сделает ложное предсказание, и тем хотел успокоить девушек. Но в итоге — та нагадала совсем иное. В этом шантаж? Отсюда «сведения из Царицына»? Петр Егорович тогда не стал ничего предпринимать. После первых эмоций успокоился и понял — догнать уехавших дочерей не успеет, и посчитал, что Роман бы им зла точно не желал. Но что если он все же ошибается?

— Все-таки надо сходить до той гадалки, — словно от зубной боли скривился офицер. — Да и в полицию заглянуть — спросить, как они во все это дело замешаны.

* * *

Петербург. Михайловский дворец

Великая княгиня Елена Павловна вошла в Белый зал за три часа до начала приема. Слуги уже заканчивали расставлять стулья полукругом — она это заметила сразу и поправила: ближе к роялю, чтобы гости не тянули шеи, когда кто-то сядет играть. Поправила не окриком, а тихим замечанием дворецкому; тот передал лакеям, и стулья бесшумно поплыли на полшага вперед.

Она прошлась вдоль окон, проверяя портьеры — не запылились ли. За окнами шел мелкий снег, серый свет ложился на паркет ровно, без бликов, и она подумала, что к вечеру, когда зажгут свечи, зал будет смотреться особенно тепло. Скатерти на столах — свежие, белые, накрахмаленные. Вазы с фруктами она велела выставить позже, чтобы яблоки не заветрились. Закуски подадут холодными, вино — из погреба, которое отобрал лично управляющий. Она остановилась у столика с напитками, провела пальцем по графину — сухо, чисто.

У рояля настройщик в последний раз пробежался по клавишам, взял аккорд, потом еще один, поклонился и вышел. Елена Павловна одобрительно кивнула инструменту — как живому существу, которое должно вести себя хорошо перед гостями.

— Ваше Императорское Высочество, — к ней подошел дворецкий с кожаной папкой. — Список приглашенных.

Взяв папку, она бегло пробежала глазами по фамилиям — Самарин, князь Оболенский, несколько чиновников из Министерства, пара литераторов, музыканты, офицеры гвардии Его Величества. Все как обычно.

— Добавьте Винокурова. Романа, он был у нас в прошлый раз. Выступал. И при нем будут две дамы — Анна и Анастасия… — она запнулась, вспоминая фамилию, которую называл юноша, — Скородубовы. Внесите всех троих.

— Будет исполнено.

Дворецкий черкнул в списке и удалился. Елена Павловна закрыла папку и прошлась еще раз по залу, теперь медленнее, уже не проверяя хозяйство, а размышляя.

Она обещала позвать юношу еще раз — это раз. Обещать-то обещала, но не только ради любезности. Ей хотелось посмотреть, как продвигается его работа. Самарин уже докладывал — дважды, кажется — что дело идет. Винокуров собрал кое-какие данные по Саратовской губернии, даже попросил телеграмму к губернатору за ее подписью, чтобы ускорить сбор сведений. Самарин ей эту телеграмму приносил — она прочитала, подписала не раздумывая. Если человек работает, ему надо помогать. А губернатор скорее ответит на запрос с ее подписью, чем на частное письмо. Это даже не протекция — просто здравый смысл.

Хотелось увидеть, что у него получается. План освобождения крестьян для одной отдельно взятой губернии — задача нешуточная, и не всякий в его возрасте взялся бы. А этот взялся. И молчит пока, не просит отсрочек, не жалуется. Любопытный молодой человек.

Она подошла к одному из кресел, провела рукой по обивке — не пыльно — и усмехнулась про себя. Еще ей хотелось признаться Роману в одном маленьком заимствовании. В прошлый раз, когда он приехал, она не удержалась и мельком заглянула в его карету — уж так он расхваливал ее и свою печку. Маленькую, аккуратную, встроенную под сиденье. Вот она и заинтересовалась. Позже велела своему мастеру осмотреть карету Винокурова, пока тот был в салоне, и сделать такую же. Мастер справился — теперь в ее экипаже тоже стоит печка, и ездить в эту промозглую петербургскую зиму стало куда уютнее. Хотелось поблагодарить юношу — просто, по-свойски, без чинов. Не награждать официально, а сказать: знаете, а ваша идея пригодилась. Спасибо.

Впрочем, само приглашение в салон — уже своего рода награда. Елена Павловна это понимала и знала, что гости тоже понимают. Повторное приглашение — это знак. Внимание. Признание, что человек интересен не однажды, а впредь. Роман, кажется, это оценит.

И наконец, ей было просто любопытно. Кто он такой, этот молодой провинциал, который сочиняет странные, ни на что не похожие песни, рисует акварели, лезет в крестьянский вопрос с горячностью реформатора и при этом ведет себя без тени подобострастия? Какие у него планы? Чего он хочет — карьеры, денег, покровительства? Или что-то еще, менее отчетливое? Прошлого разговора было мало, чтобы это все понять.

Она села в кресло, поставила папку на колени и стала еще раз просматривать список — теперь уже с мыслью о том, как рассадить гостей, чтобы вечер вышел живым, а не парадным. И надо подумать, куда тогда уместить Романа с его дамами.