Когда Хуго Балль, Тристан Тцара и Рихард Хюльзенбек весной 1916 года в Цюрихе основали дадаизм, они не могли предвидеть, что спустя некоторое время их идеей завладеет один пронырливый пройдоха, завсегдатай сумасшедшего дома, для того, чтоб извлечь из неё капиталец для своих мелкотравчатых целей. В марте 1918 года Рихард Хюльзенбек устроил первый вечер дадаистов. Этот вечер был, собственно, мероприятием поэтов Макса Херрман-Нейссе, Теодора Дойблера и Ханса Генриха фон Твардовски, специалиста по докладам и дамским сердцам, позже, к сожалению, обретшего некоторый вес в обществе. Г-н Хюльзенбек перед началом чтения разъяснил, что предлагаемые стихи следует понимать как пропаганду нового движения, дадаизма, как принесение присяги ему. Поднялся большой шум, так как поэты Херрман и Дойблер скорее согласились бы на плаху, чем признали бы дадаизм. На следующий день они поместили в газетах свой протест, привлекший всеобщее внимание. Разговоры о дадаизме тотчас охватили печатные издания, занимая там целые полосы, и за короткое время обошли прессу всей Германии. В это время Йоханнес Баадер, позже Обердада и президент Вселенной, был ещё архитектором, или подмастерьем портного, или учеником цирюльника, словом, буржуазным шутом, занимавшимся в берлинском пригороде тем, что стряпал дневники и призывы к человечествам и прочим воображаемым персонажам. Своей всеобщей известностью немецкий дада обязан монументальному вечеру, данному Хюльзенбеком, Хаусманом и Гроссом в апреле 1918 года в зале Берлинского Сецессиона. Пресса вышла из берегов, как море в новолуние, некоторые критики, например господин Каудер (мелкий писака из еженедельного приложения к «Берлинер Цайтунг»), разъярились до белого каления.

Это было прекрасно. Как господин Баадер пришёл к дадаизму, он не знает и сам. В своей книге «Обердада», представляющей собой расправленную в церковных ритмах мюнхгаузениаду, которая должна быть его жизнью, он желает доказать, будто дадаизм был основан им в 1896 году в Цюрихе, когда он чем-то там занимался и над чем-то там работал. Он распевает об этом как нализавшийся органист («чёрная туча, лежащая над озером – солнце-фейерверк, горящее над кабаре Дада»); большую роль играют высшие силы, предопределение, ангелы: наш господин уже овладел всем тем репертуаром, с помощью которого он, натянув дадаистскую маску, надеялся хорошенько постричь купоны. Нужно сразу уяснить себе, что эта личность Баадер, державшая речь в храме, разбрасывавшая дадаистские рекламные листки в Национальном собрании и имевшая кроме того внешность швабского пастора или мещанина, – во флёре богоизбранности рассчитывает обстряпать небольшие гешефты. В одном письме своему отцу от 11 августа 1899 года у него примечательно проскальзывает:

«довожу до сведения божественную тайну… ведь ибо если я требую от издателя за мою рукопись 30 000 марок, то…».

В августе 1899 года он в первый раз угодил в сумасшедший дом. Это, разумеется, ни о чём ещё не говорит, и никого нельзя за это осуждать, но Обердада пускает свои опыты по рукам в форме романа. Публику ведь страшно интересует, когда кто-нибудь своротит с ума, плюс к тому же и религиозное надувательство – в качестве имитатора Христа: всё это просто блестяще. Нужно лишь уметь использовать конъюнктуру. Дада пришел к г-ну Баадеру, стоило тому однажды постичь, о чём идет речь, как зверь на ловца. Как говорится, «он осознал свой долг перед человечеством и безоглядно стремился к его исполнению». До той поры он должен был довольствоваться скромным жребием: воспевать Деву Марию и за то слыть меж людей идиотом – что приносило ему малый доход и вовсе не соответствовало его честолюбию и филистерской жажде славы и почёта. Правда, он пытался время от времени с помощью ловких приемов, внимания и денег своих соратников вплыть в поле библейского магнетизма, но это ему не удавалось. С переменным успехом он играл роли статистов у Хагенбека в Гамбурге, в каком-то магдебургском строительном и кредитном банке. Он поразил мир предложением выстроить новую вавилонскую башню. Мы попеременно видим его в роли пророка, знахаря и монаха с кружкой для подаяний. Он был близок к голодной смерти, пока однажды дадаизм не предоставил ему возможность осуществить свои планы размеренной и прочной жизни. С дадаизмом он в некотором смысле спустился на землю. Ангельскую бутафорию, гром Зевеса и макияж Христа можно было приберечь на всякий случай (ведь резервы рекламы не могут быть слишком велики). Баадер не имеет к дадаизму никакого отношения: ни в его зарождении, ни в полновесном представлении дадаистской идеи. Баадер навсегда остался пастором и прожектёром, стремящимся улучшить мир, то есть, по существу, хотевшим улучшить свое собственное положение. Дада безрассудно противостоит всякому изменению мира; идеи и предметы для дадаистов только символы. Баа-дер – лишь клещом вцепившийся в церковность мещанин; он постоянно пытался с помощью дадаизма заплатить за квартиру или купить нижнюю юбку жене. Этот человек, уже вступивший в осень своей жизни, предпринял попытку сделать из дада ольденкоттовский пасторский табак. Он принёс с собой атмосферу «на четверть часика». Дада, напротив, имеет всемирный характер, дада – продукт международных гостиничных фойе, дада чувствует себя как дома на Севастопольском бульваре, на Кайе Ареналь или на Унтер ден Линден. Было почти трогательно глядеть, как этот «президент Вселенной», этот пророк и аскет пытался подладиться к тенденциям дада тем, что мыл себе уши и подстригал ногти. Несмотря на все усилия, это ему не удалось. Дадаизм окончательно и бесповоротно оставил этого шута позади. В своей нужде и своём фанатизме («ты призван излечить мир») он сам объявил себя Обер-дада – из холопских воззрений своего тёмного происхождения, согласно которым, если несколько человек занялись совместным делом, то откуда-то из угла за ними должен надзирать унтер-офицер. Честолюбивая мания везде представать верховным дада и заправилой всего, чудовищный страх отстать, упустить очередной шанс и умереть мрачным упрямцем, не успев реализовать своих знахарских планов даже в отношении своего кармана, сделали из него невыносимую смесь святоши и буржуа. Он блефовал собственно из неуверенности, экстатик пустой мошны, кентавр шута и дельца. Он старался увесистыми, как тёсаный камень, словами и ритмами бесконечности притянуть небо к земле, чтобы дать публике за высокий тариф небывалое представление, но он никогда не был полезен дадаизму даже в самых малых практических вещах.

Он шёл навстречу тому сорту публики, которая приравнивала дадаизм к сумасшествию. Эдакий Курт Швиттерс, стриженный под мессию, мозги дилетанта в космических трусах. Свой главный удар против дада, которым он рассчитывал одновременно разделаться со знаменитыми вождями Хюльзенбеком и Хаусманом, он предпринял в Праге, на большом дада-турне, когда он за полчаса до начала представления перед тремя тысячами человек пустился в бега, прихватив с собой рукописи.

Этот подлый акт отчаявшегося беглеца, для которого простейшие правила товарищества стоят ниже принципов своей выгоды, должен был подвергнуть Хаусмана и Хюльзенбека (которые, по мысли Баадера, не могли провести программу вдвоём и без рукописей) ярости публики, разогретой длительной и интенсивной рекламой. Причины такого образа действий объясняет тот факт, что Обердада везде, где бы ни появлялся, тотчас бывал разоблачён как подмастерье портного. Кроме того, в Теплице (где состоялось последнее представление), в борделе, совсем уж против своей воли и морально сопротивляясь, он просадил деньги, на которые собирался заплатить за квартиру и купить нижнюю юбку жене. Эти обстоятельства вызвали в душе псевдомессии и президента такую пустоту, сущий cavum cranii, что он подхватил под мышку свои бороду, молитвенник и потливые ноги, чтобы поменять Прагу на Берлин. Ко всему этому примешивалось небеспочвенное опасение, что представление в Праге могло бы закончиться, как уже случалось (к примеру, в Дрездене), большой потасовкой, в которой он мог расстаться с жизнью, не успев разжиться мандатом на Воскресение.

И вот он мёртв. Мир его праху! Да здравствует дада! <1919>