Ходит слух, что дадаизм был основан одной октябрьской ночью 1917. Это не так, ночь была февральская, и дадаистский миф утверждает, что то была ночь с 16 на 17 февраля 1916. Литературоведение тоже давно разрушило октябрьскую версию, вот и я не хочу упустить этот юбилейный повод, не устранив последние противоречащие истине слухи о дада. Керр ещё в декабре 19-го вынес свой окончательный приговор. Приговор был правильный, вот только основная претензия базировалась на ложной предпосылке.
Норма поведения в художественной жизни была для дадаистов чем-то вроде пороха, которым они палили в мир адским огнём, подпуская огненного чёрта, какого и мы, совсем зелёными мальчишками, – пиф! паф! ой-ой-ой! – поджигали в заветных уголках задних дворов. Затем через полгода после Керра Виктор Обуртен предал гласности факт, что патриархом дадаистов задолго до Хюльзенбека, Арпа и Тцара, считался французский поэт Стефан де Малларме, который первым натолкнулся на идею приставлять одно к другому слова, не привнося никакого смысла и полагаясь только на звучание.
Приложенный к этому вопль негодования Обуртена против дадаистского лакомства звуками был борьбой с ветряными мельницами, поскольку ветряные мельники берут ветер для дадаистских самолётов из гораздо менее сложного источника.
Меня самого и моё, после Керра недостижимое, мастерство в повторении одинаковых фраз можно совершенно исключить. Существование Обердада теллурически-космически упорно отрицается дадаистами. Я вынужден ограничиться благодарственным письмом Эйнштейна в адрес Королевского астрономического общества в Лондоне и удовлетвориться тем, что я, как и он – на другом пути относительности – причастен к преимуществу проникнуть несколько глубже в вечную загадку природы. Поскольку такое проникновение обычному смертному вообще заказано, было совершенно справедливо, что мне из-за этого был сооружён костёр Обердада (мною самим спровоцированный, не стану отрицать). Здесь, однако, не место речам о загадках нашего мира – в десятилетний юбилей минувших дадаистов. Если ещё необходимо защитить их от упрёков в плагиате у Стефана де Малларме, можно удовольствоваться в качестве защиты утверждением, что лавина голого звучания слов, разложения на слоги и симультанных стихов сдвинулась с мёртвой точки лишь тогда, когда 16 февраля 1916 в Высоких Альпах Цюриха маленький и неприметный снежок дада отделился от кромки слежавшегося снега. Эта лавина не нанесла никаких повреждений, жители земли, на которых она обрушилась, кажется, не жаловались на утрату имущества, напротив, они увидели в этой лавине весёлую выходку и сами со страстным удовольствием участвовали в её распространении и умножении путём дальнейших снежных лавин на всех возможных и невозможных горах Дада.
Материал стал молвой и неукротимым хмелем, который вдруг напал на всякого и каждого, чтобы наконец однажды дать волю самому заветному желанию сердца. Очень скоро фурор дада принял такие необузданные формы, что дадаистов стали громить и топтать, и некоторые не успевали унести ноги. Поняв это (а они всегда были очень разумными молодыми людьми, строжайше направляющими свой монокль на безупречность отглаженных стрелок на брюках), они остановились и предоставили дада и всю тянувшуюся за ним свиту их участи.
Что уцелело от молвы во времена дада и после этих времён – это великолепный крысиный король[28], запутанней которого не сможет предъявить никакой естественно-исторический музей мира. Его гордиевы узлы мы не хотим ни распутывать, ни разрубать, ибо разрушительное действие времени для нас священно, и рука человека не должна ломиться в дверь к своему труду запрещённым приёмом. Во всём прочем я с Хюльзенбеком примыкаю к красивой славе открытия берлинской кампании дада: «Ещё до того, как Георг Гросс начал рисовать, уже были индейцы дада!» Я тоже индеец, и пусть томагавк войны зарыт, я всё же есть и пребуду вовеки целым и невредимым дада.
Для Берлинер Тагеблатт
<Гамбург, начало 1926>