Вечер памяти Станислава Лесневского…
Короля играет свита… Нет, на трон он не претендовал, хотя в его прихотливом характере присутствовали и черты самодержца, своевольца и даже самодура в смягченном виде. Кунштюки его припомнить нетрудно. У короля было окружение. Свита тут неподходящее слово. Увы, с его уходом окружавшие его люди с пугающей стремительностью пошли за ним. Евтушенко, чета Британишских, Даниил Санников (крупный ученый, но в литературных кругах более известный как сын поэта Григория Санникова. Маленький Даня сидел на коленях у Андрея Белого), Виталий Шенталинский, Лариса Васильева (она провела на высокой ноте прошлогодний день памяти Станислава Стефаныча). Фантазия у нее была под стать привечавшему ее Лесневскому. У них, по словам Ларисы Николаевны, был общий проект – поставить возле церкви танк Т-34. Не успели. Кажется, это единственный проект, которому я бы не сочувствовала. Соврать не дадут, я не старалась самоутвердиться в этом кругу и при каждом удобном случае запечатлеться на их фоне. Может быть, и зря. Я себя ощущала, говоря по-набоковски, соглядатаем. Эпизоды, связанные со Станиславом Стефанычем и его кругом, в памяти не стираются. Может быть, только пока. Может быть, стоит записать. В свое оправдание (я все-таки иногда чувствую себя самозванкой: подумать только, куда затесалась…) могу сказать, что выходили мои книги стихов в «Прогресс-Плеяде» два раза. Первый раз, вслед за Британишским и Астафьевой, за их «Двугласом», наш с Фаликовым «Сговор слов», потом сборник в серии «Сто стихотворений». А ведь Лесневский был разборчив. И как это было неправдоподобно по нашим временам, когда книгоиздание катится по совсем другим рельсам: с моими стихами возились сочувствующие и глубоко ценимые мной люди – поэт и редактор Борис Романов, художник Валерий Сергутин, уникальнейшая Лидия Шелкова, столь преданная Книге с большой буквы, что это похоже на служение. А «в миру» у нее была совсем другая профессия. И в своем научном учреждении она, естественно, не версткой занималась…
Однажды главный редактор вручил мне красное удостоверение за своей подписью, в котором значилось «Консультант». Это была полушутка (все-таки задания я иногда получала и работа оплачивалась). Вспоминаешь его кунштюки – и душа радуется, это в одной серии с установкой танка возле таракановского храма, с военным духовым оркестром на вечере памяти Гумилева. Или с ночным звонком Шенталинскому. Похоже, Станислав Стефаныч читал в ту ночь одну из его документальных книг, замечательных. Звонок состоял из одной фразы, после которой раздались гудки: «На свете счастья нет, но есть покой и воля…» Голосом Лесневский выделил это «но». Видимо, Виталий цитировал по памяти, у него было «а есть покой и воля». Шенталинский этим звонком справедливо гордился. Так и хочется сказать: веселое имя – Лесневский!
Про Лесневского и Евтушенко эпизод довольно длинный. Сразу оговорюсь, чтобы не выглядело как «мы пахали»: я у Фаликова, так исторически сложилось, на подхвате. Он это называет «мой научный институт». К стихам это не относится. За стихи оправдываться не имеет смысла, по ним и так все видно. На вахту я заступила, когда Ф. стал создавать свои обширные тома: понадобилось ходить по библиотекам, по музеям, в архив, просматривать периодику – я это все люблю, а Ф. терпеть не может. И всему этому отходу от чистой лирики виной Лесневский и Евтушенко.
«Однажды в студеную зимнюю пору…»[46]
К этой поре я не перечитывала Евтушенко лет двадцать. Конечно, в памяти его стихи сидели. И, как оказалось, прочно. Чуть позднее, на его последнем выступлении в Политехническом, мне даже удалось подсказать ему из зала забытую им строку из нетленного «Играла девка на гармошке»…
В то памятное декабрьское утро[47] Ф. и я, хотя зимний отдых не по нашей части, приземлились по оказии в переделкинском Доме творчества, плохо отапливаемом, со ржавой водой в кране, с перебоями в энергоснабжении и доставке в столовую хлеба. На завтрак выдали черствую выпечку со следами мышиных зубов и помета. Но сосны были всё те же. И Ф. сказал: «Идут белые снеги»[48].
Но оглядеться и насмотреться на прилетевших к подоконнику синиц и застучавшего по сосне дятла мы не успели. Появился курьер из «Прогресс-Плеяды» и вручил нам увесистую верстку юбилейного сборника Евтушенко. Юбилейного, потому что 31 декабря исполнялось 20 лет его и Марии свадьбы. И в качестве свадебного подарка он засадил ее за составление этой книги, что трудолюбивая Мария и сделала, постаравшись охватить всех его муз.
Была в прежних редакциях такая функция – свежая голова. А Станислав Стефаныч с книг издательства пылинки сдувал. И засели мы читать Евтушенко вместо прогулок в снегах и соснах. Ф. – со всегдашней любовью, а я – со скрипом.
Пролетело несколько лет. Раздался звонок из американской Талсы: «Илюша, напиши мою ЖЗЛ». – «Женя, какая ЖЗЛ, когда ты живой!» – «Ничего, у них в “Молодой гвардии” есть серия “Биография продолжается”…» – «Дай подумать!» – «Думай скорей».
Это сейчас ясно, что спешить надо было. Евгений Александрович знал свой диагноз. Но у него не было привычки давить на жалость.
– Напишешь?
– Я ничего не знаю.
– Как не знаешь?! – возмутилась я. – Ты все мозги мне проконопатил своим Евтушенко!
Я отправилась в свою любимую Театральную библиотеку. Я знала, что у них хранятся вырезки из периодики, огромные папки. Про Евтушенко мне сказали, что его папки на месте нет. То ли на выброс, то ли в оцифровку отдали. Я чуть не впала в истерику. Мне посочувствовали. И папка нашлась! Там было с полтыщи документов, можно было проследить его шаг за шагом. Как мало я его знала! Это были его года, его богатство. Чтение оказалось захватывающим. Евтушенко, понятно, об этом не подозревал. Ф. я сказала, что материала будет столько, что лопатой не разгребешь. Да и сам лично Е. А. налопатил немерено. И фаликовские отговорки смешны. Жаль мозгами пошевелить!
Раздался звонок Евтушенко. Звонил из больницы. Мне. Лежа под капельницей. Мы были едва знакомы. Вполне мог не узнать меня при встрече. «Наташенька, уговори Илюшу написать обо мне!»
Сказал, что не верит, что Аннинский и Дима Быков смогут написать о нем. Я подтвердила. Авторитетное мнение, что и говорить. Говорили долго, он любил долго говорить по телефону, я потом в этом убедилась. Он, лежа в больнице, прочел наш с Ф. «Сговор слов». Зачем ему это нужно было? Он уже был родной человек, трогательный, претерпевающий немыслимое. Ему еще предстояло прожить в постоянных физических страданиях несколько мучительных, наполненных неуемной деятельностью лет. И он взял да и впустил меня в свою жизнь. Расточал нечеловеческое обаяние. Все в нем было чрезмерно. Как искренно он хотел добиться своего! Как будто вся его жизнь зависела от того, хочу ли я, чтобы Илюша написал эту книгу. Даже, как бы оговорившись, назвал меня Беллой…
И этого Евтушенко подарил нам Станислав Стефанович, доставив с курьером в переделкинские сосны! Еще один подарок – это он сам, Лесневский, в своих собственных стихах. До недавнего времени я знала только одну его строчку, из тех строк, которые, прозвучав, начинают жить своей жизнью, непостижимым образом заключив в себе озорное, лукавое, серьезное и загадочное: «Любите негров, девушки Оки!»[49]
Разгадка этой строки ошеломляет. Я прочла ее лирический, подспудный смысл так: «Я восхищен вами, прекрасные девушки Оки, любите негров! Вы можете родить нам Пушкина!»
Стихи Лесневского остались в его бумагах. Но он был против того, чтобы бумаги жгли. Ни с кем своими стихами не поделился, а все-таки жаль ему было бросить их в корзину или в печку… Они очень на него похожи. Они многое мне объяснили. Например, что муза Натальи Астафьевой – родная сестра музы Лесневского. Пусть Ирена Стефановна не ревнует, это старшие сестры. В стихах совпадают все болевые точки. Эта боль старше нас, она уходит очень глубоко в семейные предания. Сближения в их стихах вовсе не странные, а неизбежные.
Но на часах – нули, следовательно, уже наступила суббота, 4 мая.
Мы вернулись с Трехпрудного, 8. Это адрес дома Цветаевой, того самого отчего деревянного дома, разобранного на дрова. Дом, в подвале которого мы были, стоял, как говорят, за спиной цветаевского. Потом его вычурно надстроили, был он малоэтажный и гораздо скромнее на вид. Теперь его кирпич вызывающе красен, а привнесенные балкончики и эркеры очень замысловаты. Проще, чем описывать гламурные новейшие прибамбасы, было бы – заглянуть в сеть в поисках информации о метаморфозах этого дома. Но уже за полночь и лень. Подвал, в котором прошел вечер памяти Бориса Слуцкого, организованный Сережей Зенкевичем, называется «Дом поэтов». Это некий лабиринт литературного кафе, собственно кафешка со стойкой, кажется, отдельный кабинет и маленький зальчик, где и проходил вечер. Хозяйка этого заведения – худенькая, симпатичная Светлана Ясная. На подхвате у нее был юноша Валентин. Зенкевич привез из «Молодой гвардии» фаликовскую Цветаеву (за 600 р.) и Слуцкого (за 500 р.), книг зачем-то привез больше, чем мест в зале.
Вечер был необыкновенно содержательный, ни одного потянутого на себя одеяла. Хозяйка, воспользовавшись тем, что Зенкевич где-то замешкался, сказала несколько слов о своем «Доме поэтов». Это было не лишним, потому что большинство заполнивших залец людей были здесь впервые, мы с Ф. – тоже.
…Зенкевич, щадя нашего патриарха Сухарева, первое слово дал Калашникову. Так получилось, что Гена говорил от имени всех учеников Слуцкого, при этом скромно и сердечно. Начало было хорошее. Данила Давыдов начал невнятно (микрофона не было), потом разговорился. Пересказать не могу, мозгов нет. Устали. Сухарев блестяще, без запинки прочел свое «К поэту С. питаю интерес…». Высоко оценил заслуги Ф. А потом запел свою песню про светлое будущее, которого он хочет своим внукам. Про социализм с человеческим лицом. Иконой должен быть Слуцкий. Я огрубляю. Я зачем-то вякнула с места, что Ф. никогда не был озабочен коммунистической догмой и коммунистом тоже никогда не был. Слава богу, глухой Д. А. ничего не слышал. Ф. строго сказал, что возразит сам в свое время. Дали слово Ирине Затуловской, художнице, автору портрета Слуцкого. Жаль, что ее сюжета нет в книге. Александр Парнис вышел с огромным томом, посвященным авангардному художнику-киевлянину, мне незнакомому. Это же надо было притащить с собой такой кирпич! И не поленился. Прочел сохранившееся у него старое письмо, написанное пополам с подругой по следам вечера в Гендриковом переулке, на котором присутствовала Лиля Брик. Чей был вечер, я прослушала. Ф. говорил по делу, хорошим голосом. Прочел «Зоопарк»[50] без купюр. В сущности, претензий к нему нет, тем более существенных. Потом было небольшое застолье. Я прикупила в буфете пирог, который у них называется «цветаевский». Он красиво выглядел в центре стола. Яблочный. МЦ такой не снился, не то чтобы испечь… Всё. Хочу для фейсбука написать, но это завтра. Мозгов нет.
Друзья мои, заранее прошу прощения за самопиар. Но дело сделано. Вышел мой изборник под названием «Общая тетрадь», стихи 1959–2019 годов. Пять тетрадок, равных вышедшим и не вышедшим книгам стихов (с неизбежным вычетом, конечно), шестая тетрадь, неоконченная. Называется «Львы сторожевые». Надо поставить точку в этом, по определению любимого поэта, старинном деле. Превратить все в шутку не вышло. Но жизнь частично отшумела. Надо сделать презентацию. Что я и собираюсь осуществить 13 мая с. г. в 18 часов в Малом зале ЦДЛ. Афишка, несколько увечная, висит в сети. Затея, естественно, рискованная, да и шампанского не будет (запросто, на ходу в клубе книголюбов поднимать бокалы не принято).