Вчера вернулись из «Сосен», пансионата, где Волгин проводил форум по Достоевскому. Я еще не освоила новый комп. Куда заносить впечатления? Разбираться лень. Открыла «натпрозу»-2, оказывается, в этом году этот файл еще не открывала. Рыться в папке не буду.
Впечатление первое – «Сосны» весьма живописны. Пансионат конструктивистский, обширный, не столько высокий, сколько протяженный, белый, с аркой (запомнила одну). Окно в номере вполне панорамное, в нем нарисована высокая сосна (очень похоже, как в Фиальте на фоне моря в наше окно смотрит кедр). Под «нашей» (Ф. любит присваивать таким образом все, что нам полюбилось), словом, под нашей сосной – Москва-река (сосна стоит на высоком берегу, за противоположным, низким берегом – поле, не до горизонта, на горизонте, похоже, дорога, ночью вдоль нее ожерельем горят огни). Москва-река – тусклая, болотного цвета, почти незаметно течение. Но общая картина стоит того, чтобы ее запомнить, она сама сдваивается с фиальтовским видом из окна, совсем по-набоковски. Никакое фото не передаст.
Впечатление второе: сидит в полупустом зале Юра Ряшенцев. В задумчивости, почти грустно. И вдруг, как мне показалось, обрадовался нам. Опять почему-то возник Набоков: Берберовой казалось, что он «радовался ей» (это есть в «Курсиве»). Но мой любимый Омри (лучше бы Имре, но так его звала Берберова) это ее впечатление опроверг, но когда ее уже не стало. Он написал, что Набоков недаром, конечно, водил ее завтракать в «Медведя» (это было в Париже). Только она «оптимистически предположила», что он «радовался», а он не радовался, а изучал («бесстрашно») смертоносную любительницу жизни и потом вывел ее в «Севастьяне Райте». Конечно, Ронен не мог простить «незабываемой», что она наплевала на все, что для Ходасевича было свято (ради «пошлейшей современности»). Все это есть в эссе о ней. Потом перечитаю. С Ряшенцевым связанные еще есть впечатления, не в порядке номеров. Вернусь.
Впечатление третье: я увидела (в «Соснах) Елену Тахо-Годи, которой я завидую, очень. С ней дружил Омри Ронен. А я, когда он был в Москве, посчитала невозможным набиваться на знакомство. Увы, не моя среда. Ученая. Да что там… Азе Алибековне я через Птичку (жена Гены Фролова) передала свою «Двойную черту». Книжка была надписана Елене – с глубочайшим поклоном Азе Алибековне. Через Птичку мне передали, что книжка понравилась (Аза Алибековна читала античную литературу на моем первом курсе Литинститута, в 1967 году…). Мне была передана Птичкой книжка Елены «Неподвижное солнце» (без дарственной надписи). Я побывала, с Птичкой же, на вечере Елены в Солженицынской епархии, то есть в Доме русского зарубежья. Из публики я знала, кажется, одного Лесневского. Елена на вечере говорила, что Омри Ронен предлагал ей ее книжку составить. Как поэт Елена меня не заинтересовала. И зависть по поводу Имре, которого я заочно себе присвоила, тут ни при чем. Это не стихи, это «девичье», сугубо в этих рамках. Ничего в этом плохого, конечно же, нет. Но чистой радости из-за этого от встречи с Еленой не произошло. А с Птичкой беда, с которой она, по мере сил и с божьей помощью, борется (тут я серьезно, хоть мне ни благодати, ни хотя бы внятного ощущения, что божья помощь возможна, не дано. А Птичке дано). В «Соснах» я Елену окликнула, но знакомства не произошло. Потом еще эпизод во время выступления Ф. 24 апреля (в «Соснах», естественно). У него была тема «Война в отечественной литературе от Лермонтова до Слуцкого». Он сразу предупредил, что у него не доклад, а апрельские тезисы. И выступление (с участием Волгина) прозвучало живо (мне Радзишевский потом говорил в этом же духе, подкрепив мое ощущение). Нашлись две оппонентки. Елена Тахо-Годи и Надежда Кондакова. Елене, ученой и серьезной, и отчасти, видимо, педантичной (не мне судить), кажется, показалось несправедливым неупоминание о кавказской войне. На что Ф. ей напомнил, что у него тезисы, а про «Валерик» все знают. Но, конечно, она права. И большое спасибо. Днем раньше я прослушала ее сообщение, озаглавленное «Война в прозе философа: о рассказе А. Ф. Лосева “Жизнь”».
С Н. К. было все понятно и не настолько драматично. Она напомнила ему стихи, посвященные Севастополю (ему, почти что сосоставителю коробовской «Крымской антологии»). Тоже получила большое спасибо.
Впечатление четвертое. Их, конечно, не четыре, но дальше двигаться уже лень. А может быть, я соберусь и продолжу позже («встретимся позже»).
…Заключительный банкет. Мы сидим за столом, кажется, № 2. Ряшенцев, Бяльский, Ф., Галочка Полиди, Константин (он же Кукарача, внук Кролика), Алексей Бархатов, неизвестная мне дама-поэтесса с Кедровым.
Юноша, который заведует музыкой, объявляет, что после горячего будут танцы. Все в восторге, аплодируют.
…К Ряшенцеву подходит Наталья Борисовна и говорит, что белый танец – ее. Юрий Евгеньич, естественно, говорит: «Жду с нетерпением!»
Танцы начинаются. Из примечательных вакханок – красавица Катя Волгина и неотразимая вобла Кабыш. Двигаются очень эстетично. Я некоторое время их наблюдаю. Но на передний план выходит девушка с непомерной пятой точкой и совершает ею очень мощные движения в разные стороны, заслоняя эстетичных танцорок. И мой интерес к танцам угасает, мне хочется в койку. Тут я вспоминаю про угрозу Н. Б. Но она бесследно исчезла из зала. И белого танца не произошло.
Помнила ли Н. Б., когда приглашала Ряшенцева, о его поэме «Белый танец»? Я-то ее помню по его книжке 2011 года «Когда мне было лет семнадцать…», которую я штудировала, готовясь к вечеру Ю. Е. (вела Галя Нерпина). Там чудный августовский Крым со всеми приметами, прямо с натуры. Я ведь сама видела, как Ю. Е. прямо на пляже трудился над своей тетрадкой! Соглядатай… В моем томике датировки нет.
…Главный мотив «Белого танца» – сострадание, без нажима, но все же почти переходящее в сантименты. Не дай бог бы «Белый танец» написал Евтушенко! Такую бы выжал слезу…
Перед «Соснами» я читала биографию Набокова в ЖЗЛ, литературовед написал, Алексей Зверев. И естественно, Набоков постоянно наплывает. Совершенно не набоковский «Белый танец» почему-то у Ю. Е. перекликается с его же стихотворением «Набоков» (оно из «Ста стихотворений», тоже без датировки. Книжка 2014 года. Не люблю я собрания сочинений! Кстати говоря, не могла я его не вспомнить на Достоевском конгрессе. Не дословно, конечно. Такой памяти давно нет. На ощупь вспоминаю. Вот, нашла нужную страницу (90–91). Концовка такая:
Да, состраданье карамзинское,
отечественных перьев сила,
сквозь вдохновенье сатанинское
на краткий миг заголосило!
И в шок повергло сноба, циника –
всех этих книжных клерикалов,
как голосом Алеши-инока
заговоривший Свидригайлов.
Вот так. Я, конечно, рано приступила к впечатлению от финального банкета. Но за компьютером давно не сидела – и выдохлась. Кое-что записала – и ладно.
Я опять за старым своим компом, который, попав в руки Ф., неузнаваемо изменился. И опять мы в Фиальте. Объявились в день открытия Крымского моста. Дорога хлопот не доставила. Такси, правда, по вызову не прислали, но мы спокойно вышли на Воздвиженку и тут же наняли таксомотор. Таджик (водитель, в прошлом юрист) всю дорогу до Белорусского читал Хаяма. Проехали мимо памятника Горькому. Теперь не вспомнишь, на том ли месте он теперь стоит. Обратила внимание: несказанно радует то, что остается на своем месте. На площади перед Белорусским не были год. Вот и свинорой кончился. Полюбоваться новизной не получилось, мешала сосредоточенность по поводу перелета. До Шереметьева ехали по незнакомой дороге, красот не наблюдалось. Разве что вид с моста на реку. И на подъезде к аэропорту открылось на мгновенье то, что можно с уверенностью назвать ландшафтом. Нет, особого безобразия не было, так, повседневная жизнь Подмосковья, будничная, нацеленная на столицу, а потому какая-то временная, как строительная бытовка, в которой почему-то живут всю жизнь… В Симферополе (жена Слуцкого писала «Семфирополь» – в письмах к нему. Еще до катастрофы…) мы приземлились у только что открытого аэровокзала, пока лайнер рулил, рассмотрели его. В виде морской волны. Пусть будет волна, мне без разницы. Скорей – рыба. Я еще с заложенными ушами и без очков. Восторг бытия пока не включился… Сели в такси, по тысяче рублей с носа. Водитель сначала жаловался на трудную жизнь, потом пробовал острить. Юмор солдатский. Бессмысленный восторг бытия, видимо, утрачен по возрастной причине. А что взамен? Пока не разобралась. Доехали до Дома актера выгрузились и поплелись в нашу Массандровскую балку. Если бы не нога Ф.!.. Ключ от коттеджа лежал под ковриком. Труды выздоровевшего Григория Степаныча (комендант дачи) заметны. У нас появилась посыпанная гравием терраса. Но чистой радости опять не получилось: кедр в результате благоустройства захирел, много веток оголилось. Опавшая хвоя сбилась в комья, застрявшие среди мелких оголенных веток. Зрелище грустное. В прошлом году мы пережили гибель рыжей кошки Аннушки, аборигенки, от неизвестной хвори. Я потом нашла сухую шкурку ящерки, результат ее охотничьего инстинкта… На кедр приземляются вороны. Им его хвори по барабану. Вчера одна из них чем-то лакомилась на одной из нижних веток. Горлиц не видно и не слышно… Поднялся Ф., зовет на прогулку. Вернусь к тексту позже, если комп будет свободен. Письмо от Вероники уже пришло. Ф. мне его зачитал вслух и с моих слов отправил ответ. Пока все.
Наконец-то пришло письмо от редакторши Ф., сдобренное тупостью, обидой и ощущением цейтнота. Но сроки сдачи книги надвинулись. Я очень надеюсь, что как раз цейтнот не позволит ей разгуляться в тексте. Господи помилуй, ничего другого не скажешь.
На голых мачтах – чаек стая.
Слежу за ним, тетрадь листая.
Он одиноким был в порту.
Курсанты плохо на борту
ровняли строй. Шумит прибой.
Трехмачтовый, прощай, с тобой
мне встреча разве что приснится.
Не чайка ты, но тоже птица.
Уже намечен твой маршрут.
Уже прощально склянки бьют.
Галдят подруги на причале.
Но вот притихли, замолчали.
Вот-вот поднимешь паруса.
Прощай, прощай, моя краса.
Конечно, это очередной этюд с натуры. Так, на всякий случай. И дальше двигаться нет охоты. Но раз уж допущена к компу…
Штормит. Ветер теплый. В сети появился пятый номер «Дружбы» со Слуцким. Хороший текст, самодостаточный. И будет еще два номера. Ф. получил письмо от Даньки, который сообщил, что отозвался о моей «Форели» в своей эмигрантской сетевке. Мы нашли, прочли. Спасибо ему. Рядом его же отзыв на Фельдшер. Это такая поэтесса – Любовь Фельдшер. Я спешила освободить комп для Ф., поэтому не прочла. Данька болеет серьезно, но, возможно, его все-таки можно подремонтировать. Не сдаваться же?.. Данька открытый (м. б., для нас?) и беззащитный – письмо его такое.
Перечитала стишок про парусник, оказывается, он годится. Пусть пока будет.
Воронцов с императрицей – в первой паре.
Бал открыли. Время мчится. Бал в разгаре.
Начала с бестолкового ялтинского блокнота, потому что комп был занят. Поднялись в шестом часу. По-прежнему штормит. Ф. нашел в сети шестой номер «Дружбы». Предлагают купить. Недорого. За 120 р. «МГ» затаилась. Ф. пошел досыпать. Комп в моем распоряжении, но с Воронцовым дело не клеится. Нет движка. В первой моей попытке («Романтика») движок был – и то понадобилось несколько приступов, чтобы в прошлом году «Романтика» получила заголовок и возникла нужная строка («Всего вокруг – но не своей жены»). И вот тянет меня на цикл о Воронцове. Хожу вокруг да около…
В каминах тлеют угли. Вечор борей гостил.
И на заре, незваный, округу навестил.
Пробрался в виноградник, средь пиний позаглох
и нехотя погладил на скалах рыжий мох…
А в золоченых залах условных тьма красот.
И европейский почерк покуда верх берет.
Зеленым веронезом подцвечены холсты.
Полночным полонезом рулишь умело ты
с императрицей в паре, властитель этих мест.
Ты знатен, ты в ударе. Тебе не надоест.
Но львы сторожевые, уставясь в никуда,
лениво проскучают грядущие года.
Там гордые потуги переиграть беду.
Там прежние заслуги. Магнолии в саду.
И нежная графиня, с которой сорок лет
ты прожил, не влюбленный, поскольку не поэт.
О Ларисе
В уход Ларисы я не поверила. Ничто его, казалось бы, не предвещало. Она собиралась в марте нынешнего года вести мой юбилейный вечер. Спросила: «Хочешь большой зал ЦДЛ?» Я, привыкшая к ее размаху, засмеялась. Стихи мои она, я знаю, за 50 лет, что мы были знакомы, ей не раз приходилось читать. В Союз писателей рекомендовала меня Лариса. Межиров и она. Дуэт такой же странный, как Лариса и Евтушенко. А вот поди ты, вспоминаем в такой паре. Я с уверенностью говорю, что она мои стихи читала. Говорю я это к тому, что большой зал ЦДЛ, который она мне сулила, – стопроцентно не моя аудитория. Но в этом вся Лариса. Подругами мы не были. И не могли быть по определению. Она ощущала себя центром, вокруг которого вращались фигуры, выбранные ею. Независимо от, условно говоря, состава и массы этих небесных тел. Задушевным ее другом был Сергей Поликарпов. Он рано умер. Некогда он оказался на сцене Политехнического в одной команде с поэтами, которых снимал Марлен Хуциев в своей нашумевшей «Заставе Ильича». Сергей и Лариса рассказывали мне, что его успех был самым заметным. А из фильма его вырезали. Это стало для него травмой на всю жизнь. Особых лавров он не стяжал. Лариса несколько раз пыталась восстановить справедливость. Мы с ней даже ездили в Белые Столбы, в архив фильмофонда. Но следов Сергея и там не нашли, утешились созерцанием очень хорошенькой вырезанной молоденькой и стройной Риммой Казаковой. Она нам даже больше понравилась внешне, чем пухленькая секси Белла.
Вот открыла дневник – обнаружила, что последняя запись – сон. Сегодня опять собралась записать сон.
…Кто-то из моих близких, может и мама, неясно, подметает обширную сцену ЦДЛ (на самом деле она не поражает размерами). В углу стоит рояль. Ободранный деревянный пол, на нем – сор: какие-то клоки волос, листья, бумажки, словно ветром нанесло. Мне близкое существо (может, мама?) собирает сор веником в кучки. Я спускаюсь со сцены, нахожу Галю (директора ЦДЛ), она без возражений показывает мне, где стоят веники. Я беру полноценный веник (не как у «мамы») и иду мести сцену. «Мама» исчезает и во сне больше не появляется. У меня получается без особых хлопот очистить сцену от мусора – пол выглядит свежим, дерево – словно вымыто и выскоблено. Потом я каким-то образом попадаю в бассейн с тремя слонами – хочу оттуда выбраться. Пока я там барахтаюсь, слоны окончательно мутят воду. Из бассейна я с усилием, ухватившись за его край, выползаю. И уже я в ночном городе. В проулке, под темной аркой, встречаю цыганку со слоном, мимо которого надо протиснуться… Цыганка говорит, что мне полагаются деньги. За что – не говорит. И дает толстую пачку десятирублевых купюр, еще советских, ужасно замусоленных. Город (неизвестно какой) кончается, местность довольно дикая: немощеная дорога, поломанный, начинающий увядать куст сирени – белой и ярко-лиловой. Я выбираю еще свежие ветки, получается букет из белых кистей и одной лиловой, еще свежий. У меня появляется спутник, такой же неопознанный, как «мама». Раньше я его не встречала, но он мне сопутствует и помогает. Куда-то мы идем по этой пустынной местности. Я – со своим букетом и сумкой на плече, в которой лежит толстая пачка засаленных купюр, полученных от цыганки. Я и мой спутник (скорее молодой, чем старый, лица я не вижу; кругом – темень) идем рядом. Не разговариваем. По дороге встречаются кафе с освещенными окнами. Он признается, что хочет есть. Но денег нет. Я говорю, что деньги есть, но очень грязные. Ими стыдно расплачиваться. Хотя их хватит на самый лучший ресторан. Он не против. Я достаю растрепанную пачку купюр (но не всю пачку, примерно треть оставляю в сумке, на ощупь стараясь оставлять хрустящие деньги, но большинство цыганских денег напоминают тряпки). Мы довольно быстро идем, все шикарные рестораны остались позади. Но мне все равно. Я захожу в неприбранную столовку, в которой нет посетителей. Еще не доходя до пустых столиков, заказываю котлет. Мой провожатый отстает. Я одна сажусь за столик. Никто не подходит и не обращает на меня внимания. Я сижу долго – и на этом проснулась[45].
Вот, со времени предыдущего сна ничего не писала. Этот сон – на вторник – я обязана записать. Я от него и проснулась. Сон был длинный. Сначала, как почти всегда, «значительное» сновиденье начинается с уборки. На сей раз незнакомое мне, претерпевшее неведомый мне разор строение: множество разбросанных повсюду вещей, которые я собираю и несу то ли в бак для кипячения белья, то ли в стиральную машину. Перевернутая мебель. Привести все это в порядок – замучаешься… Чья-то дача?.. Не помню, как появляется во сне Зоя Богуславская. Я знаю, что она едет в переполненном автобусе – который я останавливаю на трассе. Автобус едет в сторону Москвы, это я тоже знаю. Я его останавливаю (при этом не видя водителя, все мое внимание – на выход с передней площадки, куда я протискиваюсь, требуя, чтобы меня пропустили к Зое). Наконец она протискивается ко мне навстречу, я ее извлекаю наружу. На ней – мой голубой летний костюм, которого наяву давно уже нет и в помине. Его в 1986 году Ф. мне привез из Стамбула – бледно-голубой, с прямой юбкой и блузоном, в стиле 20–30-х годов (на мне он так выглядел, с моей тогдашней стрижкой). Я понимаю, что он извлечен из того самого бачка, куда я собирала белье, кем-то уже высушен и отглажен. Я понимаю, что мне надо везти Зою в Переделкино, припоминаю, где находится ее дача. Не помню (во сне), что она – рядом с дачей Пастернака, на самом деле ее искать не надо, а во сне я мучительно соображаю, как лучше туда добраться… Но Зоя из сна пропадает, хотя я знаю, что она уже на даче. А я везу к ней Андрея Андреевича… Откуда я его извлекла?.. При нем поклажа, несущественная. Он в возрасте лет сорока, при волосах с легкой проседью, в лучшей форме при этом. Мы едем в автобусе, он дремлет рядом, держит меня очень нежно за руку, положив голову мне на плечо. Очень доверительно. Я уговариваю его позвонить Зое, она то ли мать его, то ли в роли матери. Он звонить не спешит. Уверен, что она его ждет. Но ведь она не знает, что я его нашла… Я про себя думаю, что теперь мне не надо искать их дачу – он-то знает, как туда доехать. Выходит из полудремы, его начинают узнавать дамы в автобусе, крашеная блондинка, сидящая на соседнем кресле, заговаривает с ним, вторая, девица, моложе, подключается к разговору. Я к ним не прислушиваюсь. Мы едем уже где-то в районе Кунцева. Пейзаж летний. Еще светло, но дело идет к вечеру. А первая половина сна была в потемках… Собираюсь подойти к водителю и попросить его свернуть с маршрута и довезти А. А. и меня прямо до дачи… Уверена, что уговорю, хотя в глаза его не вижу. На этом сон обрывается. То есть я проспала примерно с полуночи до половины шестого. Сон вместе с тем не кошмарил, жаль, что кончился. Осталось лирическое послевкусие, радость, что он отыскался и с ним все в порядке.