Перешли мы с Ф. в 2017-й без напряга. Последние два дня прошлого года посвятили хозяйству. Ф. рвался к мытью полов. Потом, на следующее утро, с тележкой, мы отправились в «Перекресток».
Нарядили елочку. Очень хорошенькую. Купили у бабы из Малоярославца за 250 р. (Ф. выторговал 50 р.).
Гирлянда, купленная в прошлом веке (дешевая, китайская), все еще горит.
Выпили по бокалу «Абрау», настоящего. Урожая 2008 года (год выхода «Сговора слов»). Брют. Село Абрау-Дюрсо, ул. Промышленная, 19… Объем – два наших французских бокала (0,375). Все символично. Помню я эти подвалы (Ф. туда не сунулся).
«Форель для милого» тоже была – дикая нерка прямо со сковороды… С чего это мы так шикуем?..
Ф. с утра под крымское саперави пишет стихи.
Предыдущие записи [с 15 мая] 2017 года куда-то пропали. Последняя запись была вчера, 9 июля. Что-то не хочется набирать текст впустую. Думаю, в Москве, когда комп мне вернет Ф., разберусь в своих блокнотах и начну работать систематически, иначе записные книжки так и останутся мертвым грузом. Буду жалеть, если брошу это дело.
Сегодня в шестом часу Ф. улегся досыпать, а для меня открыл труд Елисеева и Горелика («Против течения», о Слуцком), но не успела я вчитаться, как оказалось, что он скачал лишь предисловие и первую главу под названием «Истоки». Ничего нового там я для себя не открыла, а двигаться дальше не могу (то есть скачать следующие главы).
Что я извлекла? Например, подсчитанное количество воспоминателей Слуцкого – 49 (книга вышла в 2005-м, по моим подсчетам – через девятнадцать лет после смерти Б. С.). Что Горелик – публикатор Б. С. с 1994 года (я это понимаю в том смысле, что после смерти Болдырева, при котором у него в некотором роде были связаны руки). Что Никита Львович Елисеев – постоянный автор «Нового мира» (примечательно в том смысле, что Б. С. главный новомирец Твардовский таковым иметь не желал. А для Горелика Елисеев в качестве соавтора в таком качестве очень даже кстати). Что семья Слуцкого была простая, дневников не велось, переписки не сохранилось – да и едва ли она, если существовала, была содержательной. Что отец Б. С. владел одной из возможных для дореволюционного еврея профессий, был приказчиком, после революции – торговым работником. Служащим в торговле – по терминологии Елисеева и Горелика, но я предпочитаю терминологию своей свекрови: себя она называла торговым работником.
Родителям Б. С. было 33 и 28, когда они покинули еврейское местечко (не названное в книге) и поселились в Славянске Изюмского уезда Харьковской губернии – в ответ на отмену черты оседлости. В Славянске 7 мая 1919 родился Б.С. О притеснениях семьи в смутные времена фактов нет. Но на новом месте они не задержались. Перебрались в тогдашнюю украинскую столицу – Харьков в 1922 году. Мать, по-видимому, была беременна: Ефим Слуцкий родился в 1922. Потом родилась Мария (Мура): в прочитанном мной тексте не сообщается дата ее рождения. Вот и все, что я прочла, и текст не увлекательный.
В воскресенье ни отдел рукописей Ленинки, ни Историчка не работают. Все закончилось утренней прогулкой. В Староваганьковском обнаружила выставочный зал Ленинки, но до открытия (в одиннадцать) был почти час. Пошла пешком на Старосадский, убедилась, что библиотека закрыта, спустилась к [памятнику] О. М. Перед его сквером, на газоне, – совершенно бухой бомж на подстилке и со скарбом – спит под палящим солнцем. В сквере, в глубине на единственной лавочке – второй странничек, спиной к О. М. Под головой – рюкзак. Сквер чистый. Я села у ограды – на каменную плоскость у ее основания, подальше от странничка. Деревья возле столпа О. М. разрослись, кажется, что он задирает подбородок, чтобы вознестись выше крон. Пока я сидела, сквер посетили две дамы, возрастные, не очень ухоженные. Встали почтительно и благоговейно смотрели на О. М. Я вспомнила Чухонцева на открытии памятника. А кажется, что Мандельштам был тут всегда.
У выхода из сквера посажено хилое деревце. Видимо, недавно. Прижиться не успело, листва мелкая, я даже не распознала его породу.
Когда я уходила, первый странник уже сполз со своего газона, почему-то стоял на четвереньках почти на проезжей части и смотрел на меня бессмысленными зенками.
Улица Забелина благоустроена наполовину: вблизи сквера – фонари, клумбочки с банальными петуньями, даже не клумбочки, а такие каменные ложа для цветов. Возле Солянки все изрыто. Мельком увидела грандиозное здание синагоги. Достроено ли окончательно? Я в этих краях не была года три. Возле храма на Кулишках все изрыто – до самого сквера. Я пошла мимо Зарядья (сплошной свинорой). С трудом верится, что к сентябрю все утрясется. Пока громоздятся какие-то конструкции, возвышающиеся над клочковатой зеленью. В парк не очень верится.
Вышла на Никольскую: ряженый Иван Грозный говорил по-английски с группой иностранных туристов. Рядом молчали Ленин и Сталин.