Две ласточки, две гимназистки…
Во дворе ялтинской гимназии им. А. П. Чехова стоит роскошный гималайский кедр, скорей всего, ровесник Никитского ботанического сада. В те времена, когда крона его шумела над головами двух гимназисток, был он семиствольный. Потом один ствол исчез, оставив легко различимый шрам…
В 1905 году директором Никитского ботанического сада был назначен Юрий Пиленко, а дочь его, Лиза, окончила 4-й класс гимназии. В том же году к ялтинскому причалу подошел пароход с семьей Цветаевых на борту. В архиве сохранился документ, что Марина Цветаева допущена к сдаче предметов за 3-й класс в ялтинской женской гимназии. Между двумя гимназистками был год разницы, Лиза Пиленко родилась в 1891-м.
В 1906 году обе семьи покинули Ялту, а две будущие поэтессы так и не встретились. Это была их первая невстреча, сопровождаемая грустными событиями. В один год Лиза потеряла отца, а Марина – мать.
Обе гимназистки, говоря современным упрощенным языком, были фанатками Блока, обе пытались его окликнуть. Красавице Лизе Блок посвятил знаменитый верлибр:
Когда вы стоите на моем пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите всё о печальном,
Думаете о смерти,
Никого не любите
И презираете свою красоту –
Что же? Разве я обижу вас?
О, нет! Ведь я не насильник,
Не обманщик и не гордец,
Хотя много знаю,
Слишком много думаю с детства
И слишком занят собой.
Ведь я сочинитель,
Человек, называющий всё по имени,
Отнимающий аромат у живого цветка.
Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Все же я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные
Речи о земле и о небе.
Право, я буду рад за вас,
Так как только влюбленный
Имеет право на звание человека.
Эта онегинская отповедь пришла к 18-летней красавице в лазурном конверте. Будущая мать Мария[41] обиделась и в запальчивости разорвала всё в клочья.
МЦ адресат ее первого цикла стихов о нем (1916) – вообще не ответил. (Она вернется к стихам о Блоке снова в печальном 1920-м…)
А в ее ранней книжке, в «Волшебном фонаре» (вышла в мае 1912-го одновременно с книжкой бывшей ялтинской гимназистки Елизаветы Кузьминой-Караваевой «Скифские черепки», несколько, по-видимому, обогнав ее), есть стихотворение, словно отвечающее на разгневовавшее Лизу Пиленко нравоучение:
Я только девочка. Мой долг
До брачного венца
Не забывать, что всюду – волк
И помнить: я – овца.
Мечтать о замке золотом,
Качать, кружить, трясти
Сначала куклу, а потом
Не куклу, а почти.
В моей руке не быть мечу,
Не зазвенеть струне.
Я только девочка, – молчу.
Ах, если бы и мне,
Взглянув на звезды, знать, что там
И мне звезда зажглась,
И улыбаться всем глазам,
Не опуская глаз![42]
Вторая невстреча ялтинских гимназисток произошла в Париже: в 1932-м Елизавета Юрьевна была пострижена в церкви парижского Свято-Сергиевского богословского института и в честь преподобной Марии Египетской наречена Марией.
В 1932-м Марина Ивановна, в преддверии отъезда на родину начинает собирать свои записные книжки, блокноты, черновики в сводные тетради. Том под названием «Неизданное. Сводные тетради» выйдет в Москве в 1997 году.
И еще одна дата совпадет: дочь Е. Ю., Гаяна, вернувшаяся на родину за два года до приезда дочери М. И., Ариадны, умрет в Москве в год ее приезда – в 1937-м.
Блоковский праздник благополучно завершился. Дорога на сей раз была без эксцессов, водитель спокойный, в пробках не стояли, трасса чистая, словом, почти полный комфорт (чуть жарковато, но терпимо. Водитель вроде бы включал кондишн, но то ли за окном было слишком жарко, то ли именно такую температуру он считал нормальной). Сидели мы с Ф. на его любимых местах, впереди (как некогда едучи в Париж), пейзажи наши и обустройство дороги – не напрасно же воспоминание о Париже возникло – отрадно сравнимы с тем ощущением (даже дорожные знаки)…
Танечка Барышникова (сотрудница издательства «Прогресс-Плеяда») побеспокоилась, над подмостками натянули тент, камень – блоковский валун – вписался в открывающийся с этой точки вид. На переднем плане – публика на лавочках. Посреди программы на камень вскарабкалась девочка лет девяти, села лягушонком (с разведенными коленками), с невинным любопытством глядя на эстраду и что-то посасывая из жестяной баночки.
Привели под белы рученьки Ларису [Васильеву] в роскошном итальянском клеше. На голове нечто вроде шапокляка, на шее – что-то венецианско-возрожденческое. Колоритна.
Привезли Евгения Александровича. Выглядит лучше, чем на похоронах Фазиля. Без Марии Владимировны. Посадили рядом с Ларисой, как говорила А. А., дедуленьку с бабуленькой (бабуленькой она посчитала Фроста, а себя, не желая быть бабуленькой, согласна была посчитать за дедуленьку).
Паоло (Крючков) объявил Ф. главой выступальщиков. Ф. морщится, но так оно и есть. Раритеты в счет не идут.
По сигналу из Тараканова мы с радостью покинули помост. На котором я некоторое время провела в компании Ясина (ученый).
Дом-библиотеку Лесневского еще не достроили. Вот-вот начнут внутреннюю отделку. Из гостиной чудный вид на таракановскую церкву и на пруд.
Оказалось, что поездка стоила-таки некоторых усилий: я дома повалилась как сноп, руки-ноги сводило так, что хотелось кричать, но не пугать же Ф., он и так прислушивается к каждому чиху-вздоху.
Генеральша (Л. Васильева) подарила мне свою юбилейную книгу. Прочту. Уже читаю. Откомментирую.
Собираю подборки для НМ и ДН. Стихов, как ни странно, много. Возможен очень строгий отбор. Пока многое устраивает, но это минутная радость от добросовестно проделанной работы. Это скоро пройдет, как любое послевкусие. Подбодрила себя, обнаружив в корзинке, где держу подзарядник и мелочи, пробник с «Mademoiselle Azzaro»: надушила запястье и нанюхалась. Современные духи, надо сказать, не безусловно меня вдохновляют. М. б., нюхалка стала слабее. А ведь я всего года два как озаботилась своим возрастом: жить стало менее комфортно. Но стихи-то живут, нечто новое в них происходит, неожиданное для меня («Пассифлора», «Львы у ворот»).
Познакомилась я с Владимиром Львовичем Британишским в декабре 2000-го. Ему вручали в редакции «Вопросов литературы» годовую премию за публикацию в первом выпуске года статьи «Речь Посполитая поэтов». Статья развернулась в пятисотстраничный одноименный том, подаренный Ф. и мне в декабре 2005-го, то есть пять лет спустя. Так или иначе общались мы пятнадцать лет…
Илье Фаликову, который познакомился с Владимиром Львовичем во Владивостоке задолго до этого декабрьского вечера, вручали теперь, параллельно с давним знакомцем, идентичную награду в конверте за эссе «Красноречие по-слуцки», опубликованное во втором выпуске журнала. Еще одна параллель – выход книги эссеистики Ф. (в этом же году с тремя нулями), вместившей «Красноречие по-слуцки».
Я весь вечер незаслуженно просидела на почетном месте подле В. Л. Он был молчалив, погружен в себя, а разговор за столом был не вполне общий, шел по нескольким автономным кругам. Тамады не было. Таня Бек пытала Ф., у них шел хорошо налаженный диалог…
В. Л. и я могли бы промолчать весь вечер. И это было бы для меня печально. По своей инициативе он лишь сказал, что познакомился со Слуцким в 1956 году. Меня тогда (в 1971-м. – И. Ф.) занимала пара Аполлинер и Мари Лорансен. И я только что прочла книгу Юлии Хартвиг об Аполлинере. И я запустила пробный шар, назвав ее имя. Оказалось, что Владжимиру Львовичу было не чуждо желание выговориться.
Интереснейшие для меня вещи посыпались как из рога изобилия. Юлия Хартвиг показалась чуть ли не моей личной знакомой. Братья и сестра ее родились в Москве. А девичья фамилия матери была Бирюкова. И, увезенная мужем в Варшаву, тоскуя по прежней жизни и близким людям, она покончила с собой в 1931 году… А Юлии было всего десять лет…
Лорансен со своими женщинами-овечками и кошкой Пуссикет отошла в область рождественских открыток. К моменту моего разговора с В. Л. Юлия Хартвиг уже была вдовой Артура Мендзыжецкого, который переводил на польский Бориса Слуцкого…
Позже я прочла «Филемона и Бавкиду» Хартвиг в переводе Натальи Астафьевой, с которой она была дружна.
Прочла я и оказавшиеся очень родными стихи Мендзыжецкого в переводе Владимира Британишского:
Центурий тяжкий шаг глушил по временам
Поющих жаворонков эхом римской славы
Зной луговой зиял и слушал Мандельштам
День что скандировал гекзаметр величавый…
Потом, трудно справляясь со скоплением польских согласных, я сочинила не присущий мне коротенький верлибр с одним желанием – процитировать в эпиграфе гениальную строку Натальи Астафьевой «Щебечущий во мне по-детски польский». Во вкрапленной в текст польской фразе я пропустила одну согласную, о чем мне не преминул сказать, спасибо ему, В. Л.
Как читать чужие стихи
когда собственные совершают
рекогносцировку
всего лишь
и не оставят в покое?
Пишу стихи по-русски,
как же иначе?
Краем глаза
заглядываю в польский:
«…z tomiku “Natasza”».
Нельзя, говоря о Владимире Британишском и Наталье Астафьевой, не вспомнить о неординарном издательстве «Прогресс-Плеяда». Теперь его нет – ушел его создатель Ст. Ст. Лесневский. Почти вслед за ним ушел и ровесник издателя В. Л.
С Британишским и Астафьевой Лесневский дружил. У него у самого были польские корни, как и у В. Л. Что уж говорить о прекрасной полячке Астафьевой, в девичестве Сохацкой. И биография у нее не шуточная. Никаких полонезов… Польский сезон в издательстве открыла книга, которую составили Борис Романов, Владимир Радзишевский и сам издатель: «Польская Муза и русские поэты».
Ст. Ст. ценил поэтические пары. Ахматову называл в паре с Гумилевым. Так и хотел издать. Но прежде его согрела мысль издать Астафьеву и Британишского под одной обложкой. И конечно, с суперобложкой. Изящно. Надо сказать, что выгоды никакой он из книгоиздания не извлекал, даже наоборот.
Начиная с 1960-х польские поэты много и охотно переводили эту пару. Возникла идея билингвы. Авторы придумали заглавие: «Двуглас». Лесневский был в восторге. Книга вышла в 2005-м, шедевр книгоиздательского искусства, Серебряная подкова на СПб книжной ярмарке.
Надо сказать, что Ф. и меня Лесневский числил консультантами издательства. Ф. был таковым по праву. Для меня же дополнить алфавитный указатель или библиографию к очередному уникальному тому было сущей радостью. Тем не менее за одним из щедрых застолий в издательской мансарде на Тверском бульваре было Ф. и мне выдано по краснокожему удостоверению с золотым двуглавым орлом на обложке. Там значилось «консультант». И стоял автограф Стефаныча. Храним. К чему эта преамбула? К тому, что польская нота Ст. Ст. не оставляла. Теперь, звоня нам, он справлялся по телефону: «Пани Седловска, дома ли пан Седловский?» Седловский была фамилия фаликовского деда по материнской линии, сосланного некогда в Сибирь поляка… Стефаныча мы зовем «наш пан». Но «пани консультант» – это чересчур уж круто…
Вслед за Астафьевой и Британишским пан Лесневский издал в том же формате наш «Сговор слов», лирику диалога. В оформление обложки и суперобложки наш художник Сергутин внес мотив сибирской тайги…
Серия на этом прервалась. Прервалась, уже совсем под занавес, и вторая поэтическая серия издательства – «Сто стихотворений», в которой вышли и Астафьева, и Британишский, и Фаликов, и я. На обложке моей книжки – Аполлинер и Лорансен Таможенника Руссо («Муза, вдохновляющая поэта»). Теперь, когда Британишский ушел, мне кажется, что это напоминание о моем первом разговоре с ним.
Общались мы всегда по делу. Встречались, чтобы обменяться книгами. Нам звонил всегда он, но говорили как бы втроем – голос Н. Г. (Натальи Георгиевны Астафьевой. – И. Ф.) всегда раздавался в трубке, хотя и чуть глуховато. Она его дополняла.
Теперь, когда я перечитываю их автографы, вижу, как они постепенно становились теплее. В подарок от него остался рецепт глазных капель. Ф. о Британишском много писал, обо всех его ипостасях. Я была и остаюсь читателем их обоих. На свидание к нему, в том числе и с фаликовскими рецензиями, ходила я. На последнее я несла им с Н. Г. книгу Ф. «Евтушенко. Love story». (Н. Г. Евтушенко любит. Когда В. Л. не стало, она звонила нам, искала Евтушенко, знала, что только он может помочь как надо в трудную минуту. И помог.)
19 мая 2015 года был жаркий летний день. Мы с Ф. собирались в Ялту. Обеспечили себе крышу. Первое наше пристанище было в «шанхае», который облепил обезображенный дом, где некогда квартировал Левитан. Там был вид из окна на Ай-Петри. И знакомый художнику кипарис. Теперь мы спустились пониже. Вроде бы все срасталось. Обещанную книгу Британишского я собиралась прочесть в Массандровской балке под уже знакомым кедром. Это была книга об отце. Стихотворением, посвященным ему, открывались «Сто стихотворений» Владимира Британишского, на обложке – фрагмент картины Левитана «Над вечным покоем»… Это была наша последняя встреча.
Он был, как всегда, застегнут на все пуговицы. Сосредоточен на чем-то своем. Погода внутри него была явно не летняя. Мы обменялись книгами, и я сказала, что немного его провожу. Тут он переключился на меня. Мне стало неловко, потому что я была уже там, на берегу, и одета по-ялтински. Он вздохнул и сказал, что давно не выходил из дому.
На нем были унты. А я – в кроксах на босу ногу.
6-го был замечательный вечер в Польском культурном центре (правда, потом в сети появились мои очередные жабы, ужас, как противно на себя смотреть). Подруга молчит почти месяц. Ф. по этому поводу не волнуется, а я завела почту с единственным адресатом, и тревожно: что там у них, раз молчит. Чума (С. Бучнева) тоже молчит, тут уж я панически боюсь окликать. И сообщение с Ялтой пытаюсь свести к минимуму, поскольку почва для общения зыбкая… Что это? Осеннее обострение?..
В воскресенье были у Ряшенцева, с нами – Наталья Шишкина (Познанская). Слушали поэму Юры «Август-сентябрь». Прелестный Кролик, хозяйка дома. Хоть бы подольше продержалась ее красота. Стол, воспетый Юлией Добровольской, которая угасает в Италии (1917 г. р.), ломился…
10 октября Спиридоньевна (Л. С. Калюжная, редактор «Молодой гвардиии») подвесила Ф. к телефону. И это продолжалось весь день. Я, чтобы не впасть в ненужное нам обоим состояние, тупо занялась стиркой и мытьем полов. Даже в уме страшно произносить эту цифру: 52 года (дата супружества).
Вчера Ф. дочитал верстку. Сегодня с утра читает «Звезду», говорит, что его знобит. Но на самом деле он привык к напрягу, это его обычное состояние. И теперь до погружения в Слуцкого его будет «знобить». Боюсь, что это еще я себя успокаиваю. На чем еще он держится?
В два года я читала на елке в Баку «Муху-Цокотуху».
В начальных классах я читала на елке в Доме офицеров в Балтийске (недавнем Пиллау, бранденбургском городке) – «Генерала Топтыгина». Помню наизусть до сих пор.
Мой «детский» Некрасов неумышленно соседствовал с Чуковским. В почти нетронутом виде я донесла его до Литинститута. И тут мне несказанно повезло – я записалась на спецкурс по Некрасову к Михал Палычу Еремину. Совершенно не подозревая, что в моем тогдашнем возрасте он уже был лучшим редактором Советского Союза. За полтора десятилетия до моего знакомства с профессором Ереминым (уже членом худсовета любимовского Театра на Таганке), Корней Иванович Чуковский писал в «Советской культуре» (11 декабря 1954 года): «…такого талантливого редактора, как Михаил Павлович Еремин, я еще никогда не встречал: вдумчивый, знающий, влюбленный в свое дело, горячий. Когда я принес в Гослитиздат тяжеловесную рукопись своей книги “Мастерство Некрасова”, она даже не имела названия. Иные главы были чуть не вдвое длиннее, чем нужно. Иные даже уходили от темы. Даже композиция книги оставалась…»
Не так давно, чтобы проверить свою память, читала вслух Илье Фаликову «Топтыгина», дочитала до «Кони дернули, стряслась тут беда большая…» – и тут меня отвлек закипающий борщ, то есть перспектива собирать его с плиты. После обеда Фаликов благодушно спросил: «А чем там дело кончилось? Я подзабыл». – «Какое дело?» – «С медведем».
Тут я подумала, что на птице-тройке ехал на самом деле не Чичиков, а Генерал Топтыгин…
…Прибежали той порой
Ямщик и вожатый;
Вразумил народ честной
Трифон бородатый
И Топтыгина прогнал
Из саней дубиной…[43]
Тому уж почти десять лет назад Ф. выступал в музее Герцена на вечере Татьяны Бек. И сообщил ей о ее некрасовской ноте. «Да?» – искренне удивилась Таня. Через некоторое время в «Литературке», «еще не опозоренной», как сказала бы А. А… Словом, в «Литературке», еще не опозоренной Поляковым, появились заметки Тани о Некрасове…
К слову сказать, в указателе 831-страничного тома Ильи Фаликова под названием «Фактор фонаря. Прозапростихи» (к составлению этого указателя я имею некоторое отношение) – фамилия Некрасов упоминается 43 раза (сорок третьим, правда, был Всеволод Некрасов).
Если бы жив был Владимир Львович Британишский, вечер памяти которого Сергей Зенкевич недавно с успехом провел в Польском культурном центре, он непременно прочел бы здесь своего «Некрасова»:
Некрасов? Да им же нас пичкают в школе:
«Мороз Красный Нос» и «Кому на Руси»!
Читать для себя и по собственной воле
Некрасова? Боже меня упаси!
Да мало ль приятных поэтов на свете:
не бьют по мозгам, не зудят, не бубнят!..
‹…›
И по Чернышеву ли, по Щербакову,
сквозными дворами, из школы ли в школу,
хоть в баню, хоть в булочную, в овощной,
сверну на Фонтанку ли со Щербакова,
дойду ли до Графского – снова и снова
встречаю больного, голодного, злого
Некрасова. Вечно он передо мной.
‹…›
Отстань, неотвязный! Устал уж я слушать,
что стонет мужик, что страдает народ!
Да разве же в этом поэзии сущность!
Уйди от меня!..
Никогда не уйдет.
Ах, сколько поэтов во мне отзвучало,
манивших меня, соблазнивших сначала,
но этот постыл мне и тот позабыт,
не слышу в себе их гармонии лирной.
Все тот же Некрасов, тяжелый, настырный,
как внутренний голос, бубнит и бубнит.
День рождения Лидочки!
Полупроснулась. Ф. уже бодрствует. Шестой час утра. «Неласковая ласточка» все еще не прилетела. Нервничает, но скрывает. Раздражается по другим, незначительным поводам. Сварила кашу. М. б., позавтракает, выпьет какао и еще поспит. Иногда помогает. Вчера отстрелялись в Некрасовке. Не жалею. Конечно, это большая трата сил. Но кровь разгоняет – и то ладно. Приехал же Смехов. Народу – человек тридцать. Не очень понятно, что за аудитория. Думаю, я не провалилась, видела, как реагирует публика. Реакция была. Я слишком долго от себя скрывала – себя. Слишком не придавала себе значения. Слишком низкая самооценка – это провал своего кровного дела. Почему же я так поздно спохватилась? «Все приходит слишком поздно». Прав А. П. [Межиров]. Но ведь и ему его мудрость не помогла.
(1) Ваша первая ассоциация с именем Николая Некрасова? (Вопрос из Некрасовской анкеты Библиотеки им. Н. А. Некрасова. – И. Ф.)
Новогодняя елка. Читала стихи на утреннике. Моим репертуаром занимались моя бабушка и дед. Сначала читали мне стихи вслух. Я их легко запоминала. Потом, года в три, сама научилась читать. Тот репертуар помню до сих пор. Правда, начала я «выступать» (в два года) с «Мухи-Цокотухи» Корнея Чуковского. Второй, видимо, значимый для меня текст был «Дедушка Мазай и зайцы». Уже взрослой я обнаружила, что знаю только вторую часть диптиха – «Старый Мазай разболтался в сарае…». Моей первой книгой для чтения был альманах «Круглый год», большая книга с картинками и в картонном переплете. Я читала ее, не обращая внимания на авторов. Большинство их никогда не было иденцифицировано. «Выступление» – дело другое. Я как можно громче (так учил дед) провозглашала: «Корней Иванович Чуковский. “Муха-Цокотуха”!» Или: «Николай Алексеевич Некрасов! “Дедушка Мазай и зайцы”!»
(2) Как относились Вы к Некрасову в детстве? Как относились Вы к Некрасову в юности? (Вопрос из Некрасовской анкеты Корнея Чуковского 1919 года.)
На эти два вопроса Корнея Ивановича я уже ответила в первом пункте новой анкеты. Очень любила «Генерала Топтыгина». Читала на послевоенной школьной елке, уже по собственному выбору и инициативе. Помню наизусть до сих пор. Лет в десять начала писать стихи сама. Но не под Некрасова, а под Василия Жуковского. От той поры осталось одно стихотворение – «Сочельник» (1959 год), лишь недавно опубликованное, в сущности, тоже вышедшее из-под новогодней ели.
«Взрослый» Некрасов начался в Литинституте, со спецкурса профессора Михаила Павловича Еремина. Михаил Павлович был в молодости редактором тома Корнея Чуковского «Мастерство Некрасова» в Госиздате, а в годы моей учебы – членом худсовета в «Таганке» у Любимова. Получить Некрасова из таких рук было огромной удачей.
(3) Какие Ваши любимые произведения, строфы или строки Некрасова? Чем Вам близка или не близка его поэзия?
«Рыцарь на час» – от первой до последней строки. Некрасов не просто запоминается, он поселяется в подкорке. И проявляет себя самым неожиданным образом.
(4) Как Вы оцениваете влияние Некрасова на последующую русскую литературу? Повлиял ли он на Вашу литературную работу?
На этот вопрос в «Тайнах ремесла» исчерпывающе ответила Ахматова:
Не повторяй – душа твоя богата –
Того, что было сказано когда-то,
Но, может быть, поэзия сама –
Одна великолепная цитата.
(5) Был ли Некрасов «рыцарем на час», говоря его же словом, или истинным поэтом? По крайней мере, как отвечает на это современность – в лице своих виднейших представителей? (Вопрос из анкеты «Отжил ли Некрасов?» газеты «Новости дня», 1902 год.)
Некрасов постоянно присутствует в качестве героя в стихах современных поэтов. Могу назвать с десяток имен близких и не близких мне поэтов, а влияние Некрасова, подспудное и явное, еще обширнее. Пафосная Глушкова посвятила ему целую книгу, чутко прислушивалась к нему Татьяна Бек, меня впечатляет энергетика стихов Ильи Фаликова, герой которых – Некрасов. У недавно ушедшего Владимира Британишского стихотворение так и называется «Некрасов», в нем одновременно присутствует некрасовский Петербург и Ленинград Британишского (стихотворение написано до возвращения городу исконного имени в 1983 году). Органично появляется Некрасов в щемящей лирике Владимира Соколова («Вдали от всех парнасов / и мелочных сует / со мной опять Некрасов / и Афанасий Фет») и др.
(6) Одно время Корней Чуковский считал болезненной склонность Некрасова к изображению «мрачных» явлений жизни, Баратынский величал скорбь – животворной. Как Вы относитесь к этим эпитетам? (Вопрос из Некрасовской анкеты Библиотеки им. Н. А. Некрасова 1986 года.)
Никак не отношусь. Считаю, что для поэзии нет запретов. В ее лучших образцах скорбь присутствует в преображенном виде.
(7) Для Вас Некрасов только поэт или еще и общественный деятель? Какого Вы мнения о народолюбии, которое он проповедовал?
В поэте я люблю прежде всего поэта. Очень разделяю мнение Блока о Некрасове: «Он был страстный человек и “барин”…» Крестьяне его любили. Их не смущало, что он – барин. Крестьянские дети вызывали в нем нежность. Все это есть в стихах. Для меня это самое главное.
(8) Отжила ли поэзия Некрасова для современного читателя или она по-прежнему способна воздействовать на его чувства, мысли и поступки?
У каждого поэта есть свой читатель. Он у Некрасова был и есть. Свой.
(9) Каков Ваш прогноз относительно бытования некрасовского наследия в XXI веке?
Прогнозов не делаю. Не мое.
(10) Кому на Руси жить хорошо?
Говорят, что хорошо там, где нас нет. Судить не могу. Но на нет и суда нет.
Свершилось! Накануне выставки, 29 ноября вышла «Ласточка» (Книга И. Фаликова в серии ЖЗЛ «Твоя неласковая ласточка»). Ф. на следующий день привез один том от Петрова (главный редактор издательства «Молодая гвардия»). Это фантастика. Я собрала вместе его книги последних лет: «Фактор» – 2013, «Евтушенко» – 2014, «Дивий камень» – 2015, «Ласточка» – 2016. И какие тома! А мы – нищие. Так что фантастика дважды. Читаю, зная материал. Но как он организован! «Ласточка» выглядит прекрасно. В лавке «МГ» стоит 924 р., на выставке – 860 (был Романов, позвонил и сообщил).
Ровно неделю – в обнимку с МЦ. Сто́ит она в Доме книги 1020 рублей. Мы из «МГ» привезли 9 экз. за тысячу с чем-то (налог содрали с авторских). Какой грабеж, однако… Учитывая, как поступил с нами собес.
Вера Вяч. молчит. Раньше, когда не было переписки, я с такой отчетливостью не сознавала (вернее – не ощущала), насколько мы немолоды и нездоровы, все четверо.
Мы почти не выходим. Светка не звонит. А мне что ей сказать? Что вышла МЦ, что 16-го презентация в Некрасовке? Она с энтузиазмом пообещает прийти – и не придет, как это уже было десятки раз…
Возраст – это когда вокруг образуется пустота.
Сегодня наткнулась в сети на какой-то «Клуб Аришиных». Почти все они – потомки сосланных некогда молокан (в деревню Ульяновку, которая – в Грузии). Примерно треть я идентифицировала как своих племянников и детей племянников. Старших Аришиных, видимо, уже никого нет на свете. Меня упоминает сын Алексея («моя тетка живет в Москве, она – поэтесса»). Большинство из этой поросли пишет восторженно и неграмотно («мы с Грузии», «мы – малакане» и т. д.).
Читаю одновременно Ф. и Швейцер (ЖЗЛ, о Цветаевой). Уже два дня. Последний раз Швейцер перечитывала весной 2015 года. Хорошая книга, но она в том времени, в 90-х. И, что самое интересное, Швейцер в ней несвободна. Писала в основном в одной «несвободе», публиковала в уже другой «несвободе».
Мы с Ф. только что поженились, когда он принес домой худлитовский томик МЦ в серо-голубом коленкоре, 1961 года издания. С тех пор прошло 55 лет. До новых времен томик не дожил, попал в чужие руки – как и белоснежный «Бег времени» Анны Ахматовой…
«Твоя неласковая ласточка» – третья книга Ф. в этой серии. Возможно, не выступи с предложением Е. А. Евтушенко – написать о нем для ЖЗЛ («Биография продолжается»), – не было бы и «Ласточки». Ф. колебался, Е. А. удвоил усилия. Взялся за меня. Применил тяжелую артиллерию. Однажды прилюдно, за кулисами Политехнического, уставился на меня гипнотизирующе и с чувством произнес: «Белла!»
Драгоценное его время было потрачено зря: уже был написан 832-страничный «Фактор фонаря. Прозапростихи» – «книга о неразрывной связи всеобщей истории, литературного быта, трудных судеб стихотворцев и мужестве русской музы». Я считаю, что в очереди на биографию Евтушенко должен был быть первым. Ему я этого не сказала. Да и не мой он герой.
Евтушенко старше Ф. на целое поколение. В затылок ему дышали другие (среди них были тоже рослые Олег Дмитриев, Храмов, Павлинов, Цыбин).
Второй герой Ф. – Борис Рыжий – мог бы быть нашим сыном. Вдобавок очень был похож на юного Фаликова. Слава богу, у Ф. появился незаменимый помощник в лице замечательного Андрея Крамаренко. Опекал Ф. в поездке на Урал. А меня очень пугала атмосфера вокруг погибшего мальчика. Результат известен. Но работу Ф. изрядно осложняли фанаты и окружение Рыжего. Нервы попортили изрядно. Надеюсь, уже все успокоились.
Не успела я перевести дух, возникла перспектива нового жития. К моему ужасу было произнесено имя Марины Цветаевой.
И теперь, когда книга вышла, я себе не завидую. Меня роль самозванки никогда не прельщала. Но и пассивно смотреть на то, что творится под нашей крышей, я не могла. И я хотела, чтобы о МЦ написал поэт. Чтобы это была мужская рука. Я, кстати, не против слова «поэтесса», хоть оно и французское, как, впрочем, и поэт. Мало ли галлицизмов в русском языке.
Мне всегда нравилась мысль Владимира Одоевского о том, что «поэты, разделенные временем и пространством, отвечают друг другу, как отголоски между утесами…»[44].
Когда Ф. окончил работу, мы уехали в Ялту, Фиальту. Но и там все говорило о МЦ, начиная с невыразимо прекрасного многоствольного кедра возле гимназии, куда была зачислена девочка Марина. Теперь он потерял один ствол, но шрам теряется в хвое и не портит его великолепную красоту. Он лет на сто с лишним старше МЦ.
Я очень не люблю амикошонства с великими. Мариной и на «ты» я ее назвать не могла бы. Так появилась в наших разговорах «МЦ». И непонятным образом инициалы Марины Ивановны перекочевали в объявление об этом вечере в качестве названия книги Ф. Книга называется «Марина Цветаева. Твоя неласковая ласточка».
Чтобы как-то отделаться от плена МЦ, я позволила себе писать стихи. Пока Ф. с ней бодался, не могла написать ни строчки. Первое огорчение от книги: она на три месяца застряла у корректорш. Их было четверо. И эти дамы постоянно пытались подменить редактора, милую Любовь Спиридоновну Калюжную. Но ухитрились не внести в текст авторскую правку.
Самое важное событие декабря – презентация «Ласточки». Реакция Мнухина, лучшего из цветаеведов. Вечер в Некрасовке с Дантонычем (Д. А. Сухарев), Ирочкой Хвостовой, в окружении стеллажей библиотеки, с непонятной, но благожелательной публикой. А год-то крутой, високосный. И вот он на такой ноте кончается.
Отбыли 29-го новогодний корпоратив в «Дружбе». Новый редактор в бабочке. Реплика Алёхину. Радушная Климова.
Калашников, нацеленный на «Новый мир». Румяный Бахнов (на перепутье). Бершин (этак по-свойски: «…Юрка Ряшенцев»).
Мы ушли через час, унося 9-й и 12-й номера «Дружбы». В редакции было тесно. Прошлись по Москве. Вернулись домой через Александровский сад. Хорошо, что выбрались на люди.
Читаю журнал. Повесть Климовой в 12-м номере. Коротенькая. Опять вернулась к семейной теме. Мать ушла недавно. Галя движется по своей колее и, кажется, знает, в какую сторону. В 9-м номере «ДН», где фаликовская подборка, публикация Бершина на ту же, что и у Климовой, тему «дочки-матери». Переписка Лиснянской и Макаровой (из той же оперы, что и «…Юрка Ряшенцев сказал». В одном из писем Лиснянская путает философа Федорова с религиозным писателем Федотовым (речь идет о воскрешении). Ни публикатор, ни редакция этого не заметили. Омри Ронен поморщился бы…
Последняя приятность уходящего года – упоминание «Ласточки» в ТВ-обзоре Николая Александрова. Очень точно охарактеризовал книгу: «…поэт пишет о поэте». О МЦ по-мужски, без скандалеза. В этом духе. Книга ему симпатична.