Борислава торчит в Домодедове. Самолет прилетит с трехчасовым опозданием. Два с лишним часа Борислава провела за стойкой бара, лениво отделываясь от охотников завести с ней знакомство. От кофе ее мутило, и очень хотелось выпить рюмку коньяка. Она попросила стакан боржоми, а две коньячные фляжки взяла впрок.

Она не видела Софью шесть лет. Событий произошло столько, что на трезвую голову изложить весь этот сумбур было немыслимо. Их переписка оборвалась три года назад после непонятного письма обычно вменяемой Бориславы, в котором она спрашивала Софью, зачем ей понадобилось выдавать себя за утопленницу. Борислава не знала, что это целиком было выдумкой Машки, ухитрившейся так запутать Бориславу недомолвками, что та поверила в изобретенный Софьей столь варварский способ отделаться от опостылевшего любовника. Денис нравился Бориславе. И она без обиняков укорила Софью за безмозглое легкомыслие, которое ей уже не по возрасту: симпатичный моряк вовсе не заслужил проявленной к нему жестокости.

Софья ничего толком не поняла, но тон письма болезненно ее задел. Она смертельно обиделась и долго не отвечала. Выношенный Софьей ответ Борислава, уехав из Москвы, не получила. Ее муж серьезно заболел и нуждался в срочной операции на сердце. Не раздумывая Борислава продала дачу. За ценой не гналась – лишь бы хватило на лечение. Увезла своего незадачливого лицедея в Европу, билась как рыба об лед, но не спасла. Она похоронила урну с его прахом подле своего первого мужа и зачастила на кладбище, где не бывала прежде годами, плохо понимая, кого оплакивает.

Внезапно, перед отлетом на Дальний Восток, ее навестил Денис. Беременная Машка в порыве откровенности, но вовсе не раскаяния, открыла ему всю правду. Денис, ошеломленный, не сдержался, ударил ее, но тут же пожалел об этом.

Простить Машку он не мог.

Внезапное воскрешение Софьи было равнозначно известию о ее гибели. Уже шевелилось в Машкиной утробе дитя, определенно девочка, уже было решено назвать ее Софьей. Еще вчера Дениса умиляли Машкины узурпаторские замашки, претензии завладеть его персоной целиком. Он посмеивался и убеждал дуреху, что у нее есть все основания в этом преуспеть. В одночасье все было перечеркнуто и перестало для него существовать.

А жилось ему с Машкой необременительно. Была она легкой и заводной, падкой на проказы и авантюры. Даже дорожку в казино ему показала именно она. Он считал ее своей женой, и у него были невесть откуда взявшиеся старомодные стандарты применительно к брачным отношениям, которые, впрочем, Машка с непостижимой смелостью и легкостью разбивала. И он легко шел у нее на поводу, все ощутимей привязываясь к ней и начиная отгадывать ее прихотливые женские желания, которых она, впрочем, нисколько не стыдилась и не скрывала. Она всеми фибрами хотела, чтобы его жизнь была здесь, при ней, а не там, в глубине души, придавленная еще болью, оживающей при каждом намеке на возможное счастье. «Ты все выдумал про нее, а я – настоящая», – казалось, говорила ему Машка. И он вполне мог бы поверить окончательно.

Денис оставил ее у себя в квартире. Не посвящая мать в их отношения, попросил присмотреть за ходом беременности и помочь с ребенком. Оставил отчиму доверенность на «девятку», пообещал подкидывать деньжат и улетел к Киму.

Борислава побывала в Люберцах после Машкиных родов. Панельная башня, в которой та жила, стояла чуть особняком, отворачиваясь от пробегающих мимо составов и электричек. В детстве Борислава жила поблизости от железной дороги и знала, что к ее ритмичному гулу и перестуку можно привыкнуть. Машкина квартира помещалась на предпоследнем этаже. Борислава поискала глазами лоджию, которая должна была бы, по ее предположениям, быть завешена пеленками. Таковой не обнаружилось. Вид у дома был неопрятный – частично застекленные лоджии перемежались с теми, что хоть и имели первоначальный вид, но заросли домашним скарбом. Борислава поморщилась.

Ей открыла непривычно располневшая Машка с распирающей куцый халатик грудью. Волосы коротко подстрижены и естественного цвета, а на лице – ни следа косметики. Вид у Машки был несчастный. В комнате громко плакал ребенок. Борислава разделась и пошла мыть руки. Над ванной была прилажена опускающаяся сушилка, увешанная крохотными ползунками, полиэтиленовая корзина для белья – доверху наполнена кисловато припахивающими использованными подгузниками, которые, похоже, было некому убрать.

Машка, неудобно сидя в заваленном детскими вещами кресле, пыталась встроить свой неуправляемый сосок в младенческий рот. Струйка молока то и дело вырывалась наружу и забрызгала не только дитя, но и страдальческую физиономию матери. Ребенок заходился в крике. Наконец девочке удалось захватить грудь, и тогда вскрикнула Машка, но сдержалась, пересиливая боль, причиненную беззубыми деснами.

– Ты не представляешь, как больно, – безнадежно пожаловалась она.

«Не представляю», – согласилась про себя Борислава, но ничего не сказала вслух. Она не могла оторвать глаз от упругой, развитой Машкиной груди. Такой материнство – не помеха, только похорошеет. Летом Машка, нагишом подставляясь солнцу, бывала вся шоколадная, от сосков до бритого и казавшегося детским лобка. Лифчиков она вообще не носила, отмахивалась от Бориславиных замечаний, что грудь обвиснет, джинсы напяливала на голую задницу со словами: «Да плевала я на твою гигиену». В сущности, Машкины повадки не отвращали Бориславу, ей даже нравилось, по мере надобности, ее опекать.

Младенец окончательно притих и не причинял матери никакого беспокойства. Личико девочки разгладилось. Борислава удивилась четко прорисованным бровям и цыплячьему пуху волос.

– Красавица, – сказала Борислава искренне.

Но Машка ее не поддержала, и начался поток нескончаемых жалоб.

– Я тут в тюрьме. Ты не представляешь. Марина меня терроризирует. Денег не дает, все сама покупает – вещи, продукты. Полная принудиловка. Мне и в страшном сне такое не снилось. Сигарет, кофе не купить – «вредно». Пипида сдохла…

Борислава сообразила, что Мариной она называет свою свекровь. Невесткой ее тут не признавали.

Машка, вспомнив, что Борислава посвящена не во все подробности ее теперешней жизни, поведала, кто такая Пипида.

– Петруша ее обхаживал, как надо. Я сама видела. А эта дрянь снесет яйцо – да сама и сожрет, выклюет начисто, как оближет. А потом сдохла. Все равно жалко, хоть и дрянь оказалась. Говорить не умела. Петрушку мать Дениса забрала – он в клетке сидеть не привык. Да еще по этой Пипиде недоделанной скучал. А выпустить, чтобы по квартире летал, – нельзя: «ребенку вредно». Теперь он у них живет. Коляша его любит.

Борислава поняла, что речь идет об отчиме Дениса.

– Петруша теперь только одно слово повторяет – д-р-р-р-янь. Остальное – как в испорченном телефоне или совсем забыл.

О Денисе и Софье они молчали. Машка не выдержала:

– Бориска, как ты думаешь, он на ней женится?

– А ты как думаешь?

– Она для него старая.

Машке было двадцать.

– Это еще не повод, чтобы делать ей подлянку. Отбивала бы честно.

Не совсем было понятно, что значит отбивать честно, но Машка поняла. Любимое ее выражение гласило: «В любви каждый старается за себя». Правда, принадлежало оно незадачливой горничной миледи из «Трех мушкетеров».

Борислава опять увидела Машку через полгода. Был назначен день крестин маленькой Соньки, и Бориславе предстояло стать крестной матерью, чему она втайне была рада. Ее будущий кум, Денисов отчим Николай, оказался нестарым простоватым мужиком, едва ли намного старше Бориславы. Марина еще могла бы быть красавицей. Но печать усталости и обделенности на лице, которое иногда все же освещали огромные синие глаза, унаследованные сыном, вообще лишала ее возраста. Появление представительной Бориславы ее так поразило, что она даже не попыталась это скрыть, посмотрела на Бориславу затравленно и ушла на кухню. В церковь идти отказалась, сказала, что будет накрывать на стол, хотя все было уже давным-давно приготовлено. Машке она с привычным раздражением посоветовала проверить, на месте ли все требуемое для обряда. Та с невиданной прежде кротостью начала копаться в не ею собранном узелке.

Коляша скомандовал подъем. Спящую Соньку Борислава взяла на руки, он достал из лоджии и легко нес впереди детскую коляску, а Машка с деревенским узелком неприкаянно поплелась следом. На ней была длинная юбка и по-старушечьи повязанная косынка. Деревянная церковь оказалась недалеко, у Наташинских прудов, но пришлось перевалить через железнодорожную насыпь.

Борислава поинтересовалась, есть ли известия от Дениса.

– Нет, – коротко отрубила Машка и разговор не поддержала.

– Чего уж там нет, – отозвался Коляша, – деньги шлет исправно, грех жаловаться. Золотую жилу, что ли, они там с Кимкой открыли?

С той поры Борислава успела подружиться со своим кумом, которому нравилось, что вальяжная кума серьезно относится к обязанностям крестной матери. Его супруга постепенно сменила гнев на милость. Ненавязчивое внимание и сочувствие Бориславы ей льстило, но характер давал себя знать, хотя и значительно реже.

Печальные новости Борислава узнала от Коляши.

– Худо, кума, – хрипловатым голосом ответил он ей, когда Борислава, отчаявшись дозвониться до Машки, набрала номер родителей Дениса.

В трубке было слышно лопотанье Соньки и звукоподражательные экзерсисы Петруши. Коляша пояснил, что он один дома, не считая зверинца. Первая печальная новость состояла в том, что Денис и его неразлучный друг Ким попали в автоаварию в центре Токио. Ким погиб на месте, а Денис выжил, но все еще находился в коме. Вторая новость была не из Японии – местная. Нейтральных слов, чтобы определить ее, у Коляши не хватало, а крепкие словечки он не мог произносить, остерегаясь попугая и Соньки.

Борислава, осознав размеры катастрофы, ужаснулась, но не удивилась. Она даже предполагала нечто подобное.

Машка, узнав от матери Дениса о токийском несчастье, заметалась, собралась лететь к нему, почти выпросила денег у отца. Но Марина вдребезги разбила ее планы одним безжалостным вопросом:

– Кто ты ему?

Ответа у Машки не было. Она еще даже не решилась спросить, полетит ли к нему мать, когда услышала ее полные отчаянной горечи слова:

– Не нужны мы ему, там вокруг него проклятые корейцы хороводятся, будь они неладны.

На другой день Машка исчезла из дому. Уложила Соньку спать и заперла в квартире. Позвонила по мобильнику Коляше, вычислив, когда Марина будет уже на работе. Коляша, промышлявший извозом всю предыдущую ночь, только что лег спать и, разбуженный Машкой, плохо соображал. Понял только, что Сонька одна в квартире и нехотя поднялся с постели. Но когда врубился полностью, пытался уговорить Машку вернуться, урезонивал, даже попытался припугнуть, но та, как сорока, твердила свое:

– Не ищите, все равно не найдете. Она считает, что я ему никто. Никто!

Соседка по лестничной площадке сказала, что видела Машку возле Наташинских прудов. Та медленно шла вдоль берега, а потом остановилась и долго смотрела на воду. Куда она потом делась, соседка не знала, торопилась по своим делам. Просто удивилась, что Машка, которую она привыкла видеть с коляской, разгуливала одна, без ребенка.

Разбегающиеся мысли Бориславы прервало объявление о том, что Софьин самолет идет на посадку. Она с облегчением покинула свое насиженное место и устремилась в вестибюль.

Борислава очень боялась пропустить Софью, зная ее привычку теряться в толпе. Но на сей раз все обошлось. Они не слишком изменились внешне, это радовало, но не настолько, чтобы забыть, сколько всего произошло за эти несколько лет.

Софья и Бориска быстро дождались Софьиного багажа и покатили чемодан на колесиках к удачно припаркованному «рено».

Софья оглядывала новенький салон машины, но Бориска отнеслась к ее интересу крайне безучастно, что означало: брось, не до пустяков. Она сидела за рулем, не трогаясь с места и собираясь с силами.

– Я вдова, – сказала она.

Потом новости посыпались как из рога изобилия: Ким, Денис в коме, Машка в бегах, уплывшая дача в Немчиновке. Конспект новостей. Подробности расскажет дома. Всю дорогу Софья будет переваривать услышанное, а Бориска молчать за рулем и гнать машину, насколько хватает ее умения.

– Ко мне? – спрашивает Бориска.

– На Пруды, – отвечает Софья, догадываясь, что в столь давно покинутом доме стены едва ли ей чем-нибудь помогут.

Они уже едут по Садовому кольцу. Бориска нарушает правила, въезжает на тротуар, ныряет под арку и дворами подкатывает к Софьиному подъезду. Потом ставит «рено» в укромный уголок, чтобы ее лошадка спокойно переночевала. Они вдвоем берутся за чемодан, втаскивают на крыльцо и загружаются в лифт. Софья старается не смотреть на раздолбанную дверь. Боязливо вынимает ключ, сомневаясь, что он подойдет к замку. Дверь, запертая на два оборота, легко поддается. В квартиру никто не входил с тех пор, как Денис увез отсюда Машку. Борислава знает это, потому что хотела однажды прибраться, не дожидаясь приезда Софьи, но Машка еще до побега равнодушно сообщила ей, что потеряла ключ.

В квартире пахнет пылью, птичьим пометом, засохшими в горшках цветами и еще чем-то, свойственным нежилому дому. Не сговариваясь, они расчищают себе местечко на кухне, застилают стол взятой из шкафа клетчатой скатеркой, а стоящую рядом тахту – слежавшейся простыней и лоскутным одеялом. Софья ставит чайник и моет чашки, а Бориска выставляет свои фляжки и тонко режет любимый Софьин бородинский хлеб, которого она, наверное, не видела со дня своего отъезда. Она хочет проветрить кухню, но от поднявшегося ветра форточку мотает, стекло противно дребезжит, и Борислава оставляет эту затею. Идет в гостиную, добывает из горки серебряные стопки, вспомнив про Софьины запасы, достает из ящика бюро две витые лавандовые свечи, вставляет в подсвечники. Теперь, когда свечи горят и очищают воздух, чай заварен и стопки полны, они садятся в обнимку на тахте.

– Помянем, – говорит Софья.

Они поминают Борискиного мужа и незнакомого Кима, крестного имени которого они не знают. И крещен ли он вообще? Обе решают, что разницы нет.

– Теперь за здравие! – Борислава в первую секунду думает о маленькой синеглазой девочке, почти сироте, но спохватывается и добавляет вслух:

– За здравие Дениса.

Они некоторое время молчат, отхлебывают чай, пока не остыл. Софья по своей давней дурацкой привычке поджаривает ломтик хлеба на свечке и говорит, растягивая от усталости слова:

– Давай, Бориска, уедем завтра в нянин дом, поживем, поваляемся на печке…

Борислава не соглашается. Она считает, что Софье нет причины прятаться по углам.

– Я тебе нашла работу.

– Какую, – пугается Софья, – какую еще работу ты мне нашла?

Она испытывает досаду при мысли о том, что Бориска теперь, когда ее артиста нет, будет пытаться стать тараном для нее. Это устройство прочно сидит в Бориске и не сулит Софье спокойной жизни.

– Будешь читать лекции в салоне одной меценатки.

– Какие лекции, какая меценатка?

– Обыкновенная меценатка, жена банкира. Платить будет хорошо. Им надо знать о Магритте, Климте, яйцах Фаберже… Не захочешь про яйца, сама чего-нибудь придумаешь. Они читают «Караван историй». В таком духе.

– К черту твоих идиоток с их историями!

– Сама ты идиотка.

Борислава ревет, вспоминая своего лицедея.

– Он меня…

Они задувают свечи и долго всхлипывают в темноте.

– Лорансен, да проснись ты, Лорансен!

Машка нащупывает в темноте шнур с выключателем. Но лампа без абажура, висящая в ее изголовье, не зажигается.

– Что ты там щелкаешь, – сердится Стриж, – все обесточено. Пожар! Слышишь ты, чучело!

– Где пожар? – не верит Машка, но тут же понимает, что это не розыгрыш.

Гарью тянет из окон, из щелей, из трещин в потолке и в полу. Воздух, мутный от дыма, вызывает кашель. Наверное, Машка кашляла еще во сне, она чувствует, что горло надсажено. Стриж заходится в унисон. Он одет и под мышкой держит этюдник и большеформатную папку. За спиной у него брезентовый рюкзак. На боку – цыганская гитара в чехле. «Все мое ношу с собой». Его имуществу ничего не грозит. Если, конечно, они выберутся отсюда живьем.

– Сауна горит в подвале, – объясняет Стриж.

Машка спала одетая на голом матрасе в углу мастерской, за ширмами, которые она же когда-то и расписала «под Лорансен». Брать ей решительно нечего, кроме куртки и пачки сигарет. Ширму, конечно, жалко, да черт с ней. Пусть горит синим пламенем. Они спускаются с третьего этажа по единственной в пристройке лестнице в кромешной темноте и задымленности, стараясь не оступиться на выщербленных ступенях и не угодить в проломы перил. Переулок полон народу, пожарных машин, людей в касках. Из пожарных рукавов хлещет вода. Огня нигде не видно, из злополучного подвала за последним сизым выхлопом повалил белый дым. Большого пожара не получилось. Уезжает бригада НТВ. Уезжают пожарники. Пожарная часть за углом, в соседнем переулке. Расходятся нагруженные узлами жильцы дома, к которому примыкает флигель, приютивший Машку. Он давно выселен, исключение составляют несколько мастерских.

Машка, окончательно проснувшись, плачет, прислонившись к плечу Стрижа. Она уверена, что назад ходу нет. Стриж молчит. Он временно обосновался здесь у приятеля, который в командировке. Теперь, выполнив заказ, он вернется на пепелище. Стриж давно кочует из мастерской в мастерскую, мегаполис безразмерен. Свою – в подвале Хлебного переулка – он потерял лет десять назад, квартиру сдал иногородней семье. В Коломне живет его мать, которую он навещает несколько раз в году. Иногда Стриж путешествует. Он опрятен, при себе всегда имеет зубную щетку, скромный набор продуктов и фляжку со спиртным.

Машка, всхлипывая, вспоминает, как прибилась к нему в частной галерее на Арбате. С тех пор вот уже несколько месяцев она делит с ним мастерскую во флигеле. Существовали они совершенно автономно, ни в постель, ни в душу друг к другу не лезли. Иногда Стриж называл ее паразиткой, но в пище не отказывал, особенно – духовной. Он покупал ей тетради для эскизов и радовался, когда они заполнялись рисунками. «На профи ты не тянешь, но надежда есть», – говорил Стриж, когда бывал настроен благодушно.

Ранним утром, с трудом высвободившись из объятий Бориславы, Софья ползет от стены ногами вперед, чтобы не разбудить спящую подругу. Она брезгливо ставит босые ноги на пол, наклоняется, извлекая из-под стола туфли. Бредет по своей квартире, дотрагивается до пыльных корешков книг, ставит на место беспорядочно брошенные тома, пишет на зеркале: «Я дома?..»

Следы пребывания Машки обнаруживаются повсюду – брошенная надорванная упаковка с прокладками, разорванные колготки, перчатка, флакон с испарившейся жидкостью для снятия лака, кусок использованной ваты. Софья машинально пощелкала поднятой с ковра зажигалкой. Огонь не высекался. Она нашла пустой пластиковый пакет с ручками и начала собирать в него лишние предметы. Прошло не меньше получаса, прежде чем Софья добралась до комнаты, служившей ей кабинетом.

Возле окна, прислоненный к мольберту, стоит почти законченный портрет Дениса. Софья вздрогнула. Машка ухитрилась поймать то единственное выражение, которое делало заурядно красивое лицо Дениса неотразимым. Складка у губ, по-мальчишески отрастающие темные завитки волос, странный, неведомый Софье шрам, скорей отметина на лбу. Сине-свинцовая пелена застилает взгляд и уводит его в глубину. Фон непрописанный, какие-то ветки. На жердочке, повисшей в пустоте, сидит бирюзовый попугай и смотрит в угол холста. В уголке изображена клетка, и желторотая изумрудная птичка той же породы притулилась на краю гнезда, в котором сиротливо светится крошечное яйцо.