Машка не могла объяснить себе, почему позвонившему в дверь ее квартиры незнакомцу она сказала, что Софья умерла. Она смотрела на него не в глазок. Глазка в двери не было – только здоровенная круглая дырка с неровными краями от верхнего замка.

У него были темно-русые волосы, хорошая стрижка – как раз такая, чтобы не создавать ему хлопот. Незнакомец наклонился к отверстию в двери, и на Машку уставились два пронзительно-синих глаза с густыми ресницами. Незнакомец покачнулся, ударившись головой о дверь, охнул, выпрямился. Машка сама перепугалась, хотела его успокоить и открыла дверь. Он все еще был в шоке. Из ссадины на лбу, возникшей при ударе о раскуроченную дверь, показалась кровь.

– Ой, у вас кровь, – вскрикнула Машка.

– Какая кровь?

– Да на лбу кровь! Вы о мою дверь саданулись.

Незнакомец вынул платок и приложил к ране. На платке расплылось пятно.

– Да заходите же, что вы застыли! Я вам пластырь налеплю.

Он вошел, озираясь по сторонам.

Машка подумала: «Он был здесь у Соньки? Во, блин!.. Ладно, налеплю пластырь, и пусть уходит».

Оказалось, что пластырь не так-то просто найти. Она шарила в Софьином бюро, потом в комоде. Рассохшиеся ящики плохо открывались. Запахло лавандой, которую Софья рассовывала по всем углам. Никаких следов аптечки. Машка точно помнила, что аптечка была, такая коробочка из искусственной кожи с красным крестом, и в ней – рулон пластыря, необычный. Она даже спросила у тетки, что это такое, когда та доставала ей из аптечки таблетки от головной боли. Сонька сказала, что это пластырь. Привезла из Парижа…

Нежданный гость сидел на кухне перед клеткой с волнистым попугаем, глядя поверх клетки в немытое стекло балконной двери на крыши домов, выходивших фасадами на Большую Садовую. Попугай возился в клетке, не обращая внимания на раскрытую дверцу. Потом он выбрался на волю, перелетел на верхотуру буфета, сел на вазу, в которую Софья ставила голые, со сложенными кожистыми листочками, ветки багульника, чтобы они расцвели к Рождеству. Попугай был небесно-голубой и чрезвычайно шустрый. Покачиваясь на горловине вазы, громко заорал:

– Петр-руша хор-роший, хор-р-роший!

– Тьфу ты, черт!

– Петр-руша!

– Денис, будем знакомы, – почти без иронии проговорил Денис, медленно приходя в себя.

В дверях, подбоченившись, хохотнула Машка – и осеклась, взглянув на Дениса.

Царапина у него на лбу запеклась. Он все больше ей нравился, хотя она никогда не засматривалась на красивых мужиков.

«Значит, Денис?.. Все-таки, при чем тут тетя Софа, старая кушетка? Ну, положим, «старая» и «кушетка» – это уж слишком преувеличено. К тому же вовсе не она положила глаз на чужую хату и на чужого мужика… Вот скажу ему правду, он тут же уйдет. Представляю, как он разъярится. Ничего себе, розыгрыш… Еще и прибьет, чего доброго. Глаза у него бешеные. Как я ему объясню, с чего это она вдруг преставилась? Скажу, что утонула. Уехала с любовником в Анапу – подводным плаваньем заниматься. И утонула под Высоким берегом. В аккурат под старым кладбищем. Там и вправду всегда полно аквалангистов, ползают по дну, как черные жабы. Отдыхающее в санаториях старичье принимает их сослепу за дельфинов, когда они всплывают, клацая по воде своими ластами… В общем, утонула недалеко от места, где стоит маяк. Вполне правдоподобно. За речкой Анапкой не утонешь, уж очень надо постараться. В ней кувыркаются только дошколята, а у пионерских пляжей море – воробью по колено. Черт, какая чушь лезет в голову…»

– Как это случилось?

Вопрос Дениса не отрезвил вошедшую в роль Машку. И она понеслась без остановки, не без опаски следя за перепадами эмоций, иногда до неузнаваемости менявших лицо гостя. Он бледнел, делая усилия, чтобы справиться с собой. Неумолимая Машка продолжала медленную пытку. Это возбуждало ее и притягивало к Денису. А он уходил все дальше и дальше от зоны ее притяжения. Все же она чем-то напоминала ему Софью.

«Но что она завелась, как ее попугай? – вдруг с раздражением подумал Денис. – Вот-вот, она говорит голосом Софьи, как имитатор. Красивей Софьи, моложе лет на пятнадцать, ростом выше, сексапильней… Но куда ей до Софьи. Софьи нет? Софьи? К кому же он рвался, на что он надеялся, безмозглый?»

– Дур-рак! Демокр-рат! Кр-р! Кш-ш-а, – закричал попугай, примостившись на абажуре.

На стол шмякнулся и расплылся влажный комочек птичьего помета. Попугай болтал много, и в основном неотчетливо, воспроизводил шумы и помехи, как испорченный телефон.

– Мария, – запоздало вдруг представилась хозяйка. – Тела не нашли, – прибавила она после паузы, которая возникла после того, как она отрекомендовалась.

Даже попугай замолчал.

– Она – моя крестная, – тихо сказал Денис и поднялся. – Аптечка – в ванной комнате, в японском подвесном шкафчике.

– Бабка его купила у пленного японца, – отозвалась Мария с Софьиной интонацией.

«Бабка не ее, а Софьи», – машинально отметил про себя Денис.

Надобность в пластыре явно отпала, но Машка пошла в ванную и достала из шкафчика почти пустую катушку с пластырем, отмотала совсем чуть-чуть, вырезала аккуратную заплатку и налепила на ссадину. Пальчики у нее были тонкие и прохладные, праздная ручонка задержалась у гостя на лбу. Денис осторожно снял девичью ладошку двумя руками.

Глядя на загорелую кожу его лба, с которой почти сливалась пластырная заплатка, и стараясь не встретиться с ним глазами, Машка пробормотала кротко:

– Мы с вами вроде как родственники? Она моя тетка.

Больше всего Машка теперь жалела даже не о том, что вот так, за здорово живешь, поместила собственную живую тетку в иной мир. Она жалела о той напраслине, которую в непонятном возбуждении наплела про теткиных любовников. Тем паче что любовные похождения были ее собственные, потому, наверное, и получилось так складно.

Ей в голову не пришло, что Денис не услышал ничего, кроме того, что Софьи больше нет на свете.

Звонок в дверь привел их обоих в замешательство.

– Господи, Борислава… Я совсем про нее забыла!

– Не беспокойтесь, я ухожу.

– Да сидите, если у вас есть время. Она забавная.

Времени у него было хоть отбавляй. Он неделю назад вернулся из морей, много месяцев проболтавшись на Дальнем Востоке. Это был второй его прилет в столицу – и опять на поиски Софьи. В прошлый раз тоже была надежда, что она найдется. А теперь…

– Я останусь, если вы не возражаете.

Она явно не возражала. Денис вытащил из сумки два пузатых фаянсовых сосуда с саке, которым хотел удивить Софью, банки с крабами и красной икрой.

– Надо Софью помянуть.

Машка громко сглотнула воздух, поперхнувшись. Чертыхнулась про себя и побежала отворять дверь. Звонок звенел упорно, ни на секунду не умолкая. Борислава, старинная подруга Софьи, прекрасно знала, что Машка сидит без копейки и потому ждет ее как манны небесной. Так и не придумав, как ей выкрутиться, дрянная девчонка открыла дверь и свистящим шепотом, торопясь, выпалила:

– Слушай сюда. У меня мужик. Он думает, что Сонька утонула. Так надо. Если ты чем-нибудь выдашь меня, мне крышка. Поняла? Мне полный копец. Мели про свое, ясно?

Борислава обескураженно кивнула. Невозможно было привыкнуть к выходкам Машки.

Получив карт-бланш, Борислава прямо с порога начала про свое:

– Представляешь, он опять притащил Эбл!

«Эбл» было вовсе не имя, Машка сама слепила аббревиатуру, под которой фигурировала в разговорах некая заслуженная артистка: «эта б…» было бы грубо и неоднозначно, Эбл – в самый раз для растрепанного создания с внешностью десятиклассницы и голоском, напоминающим расстроенный клавесин. Она бывала то юна и необыкновенно миловидна, то начисто лишена каких бы то ни было признаков миловидности, пола, возраста. На сцене играла старух, зверьков и птиц. Частенько бывала партнершей мужа Бориславы в театре, кино, но чаще – просто собутыльницей: сам с трудом добираясь до своей тачки, он привозил Эбл к себе. Она дремала на заднем сиденье, свернувшись калачиком. В конце застолья всегда засыпала в самых неожиданных местах – за столом, под столом, в уголке дивана, в чужой постели, в ванной, в туалете, который она предусмотрительно никогда не запирала. Разбудить ее было практически невозможно. Но среди ночи она просыпалась, мучимая неукротимой жаждой. Начинались лихорадочные поиски спиртного. Внезапное появление Эбл в неурочное время никого не удивляло. Она была всеобщей капризной любимицей. Причина, по которой Эбл чаще всего попадала к Бориславе, была предельно проста: будучи партнерами по сцене, она и муж Бориславы появлялись на одних и тех же тусовках, уходили вместе, а у него автопилот работал только в сторону собственного дома. Пила Эбл трудно, первая рюмка всегда шла у нее поперек горла. Она долго и упорно приноравливалась и наконец, на секунду застыв с остановившимся взором, опрокидывала стопку в свой примятый рот. Если при этом удавалось избежать извержения коварной влаги совокупно со скупым содержимым лицедейкиного желудка, – это была победа. Но борьба так обессиливала вулканчик, что, пропустив с меньшими усилиями еще стопку-другую, он становился мертвецки потухшим. Зато ночная опохмелка завершалась полетом фантазии, песнями, танцами, раздачей пощечин, битьем посуды, а в худшем случае – даже вытрезвителем. Опохмеляться в одиночестве Эбл не умела. Только в опохмелке и был смысл. Опохмелившись, она пела. Пела, как сирена. Не милицейская, конечно. Не было случая, чтобы Эбл не смогла обаять всю ментовку, всю обслугу вытрезвителя и даже товарок по несчастью, учитывая, конечно, контингент подобных заведений. Не чувствительной к очарованию этого существа оставалась одна Борислава.

Ритуал возвращения блудного мужа был отработан до деталей: с трудом, после продолжительной возни у замочной скважины, отпиралась входная дверь, изнемогающая фигура вваливалась в темную прихожую, в сторону щелкающей выключателем Бориславы швырялась связка ключей. Фигура, освобождаясь от одежды, двигалась в сторону спальни, не забыв пробормотать: «Эбл…»

Борислава надевала уличную обувь и шла к машине, гордо неся малороссийскую стать. Она распахивала дверцу, выгребала с заднего сиденья бесчувственную лицедейку, сумку с напитками. И без видимых усилий втаскивала в квартиру обе ноши. Дома она бросала Эбл на пол прихожей, аккуратно размещала в холодильнике бутылки и возвращалась к машине. Придирчиво оглядев внутренность салона, Борислава отгоняла машину на стоянку и медленно шла домой, жадно вдыхая ночной воздух. Если погода была скверная, появлялись неутешительные мысли об увядании, обидах, бессмысленности существования. Борислава возвращалась домой и находила Эбл уютно свернувшейся в ногах партнера. Она укрывала хозяина пледом, беззлобно сдернув его с лицедейки, и шла к себе, к давно ожидающей ее постели с накрахмаленным, без единой морщинки бельем, пусть бы ей сто раз говорили, что кипячение, синька и накрахмаливание белья – давно забытый пережиток прошлого. Борислава выключала бра в изголовье, но тут же включала его снова и бралась за телефон, чтобы позвонить Со… Тут Борислава вспомнила, что дала слово не упоминать о Софье, и продолжила после запинки:

– …чтобы позвонить Марии.

Они сидели втроем на кухне, не считая Петруши, дремавшего в клетке. Его Маша накрыла Софьиным темным посадским платком, чтоб не галдел.

Саке, привезенное для Софьи, Денис разлил в расставленные Марией пиалы и терпеливо ждал паузы. Софья о японцах говорила часто, восхищалась гравюрами на дереве, рассказывала о малоизвестной в Москве художнице-парижанке, холсты и рисунки которой несколько лет назад скупил какой-то японский бизнесмен, кажется, Такубоку, чтобы открыть под Токио посвященный ей музей. Чем-то ее эта парижанка трогала.

– Такубоку – поэт, – проявила свою осведомленность в Софьиных увлечениях Борислава, – он умер до Первой мировой войны в возрасте Лермонтова. От чахотки. А Лорансен, кажется, в пятидесятых. Они с Такубоку были ровесниками. Я помню, как Софья говорила, что в год ее смерти вышел во Франции первый полный сборник стихов Аполлинера, ее любовника.

пропела Машка, глядя на Дениса.

Всем стало неловко. Борислава уже выложила все, что знала о Такубоку. Но она нашла на полке его «Дневник, написанный латиницей» и прочла своим красивым ровным голосом, привыкшим к чтению вслух:

– «По чистому небу несется оглушительный страшный западный ветер. Окна третьего этажа слабо дребезжат. Через щели сыплется, шелестя, песчаная пыль, занесенная с далекой улицы. Белые облака на взлохмаченном небе совершенно неподвижны. После полудня ветер медленно стихает… За сегодня вся сакура в Токио распустится».

Денис в Японию попал впервые, о том, чтобы ехать в Токио и искать какой-то музей, и речи не было.

Борислава честно выполняла уговор и говорила без умолку. Но Машке лень было слушать Бориславу, все ее истории она знала наизусть. Да и выпить хотелось. Она бесцеремонно прервала болтовню. Строго посмотрела на Бориславу. Та кивнула, давая понять, что всё помнит. Машке пришлось посмотреть в глаза Денису, что далось ей нелегко. Денис рассказчицей не тяготился, наоборот, под этот ручеек легко было время от времени незаметно отключаться и думать о своем.

Он сказал, что хотел бы помянуть Софью молча. Дамы не возражали, только у Бориславы затряслись руки, но Денис не удивился, посчитал, что это естественно. Они выпили и помолчали. Потом выпили еще, за здравие, потом за знакомство. Расходиться не хотелось. Денис с мягкой иронией поглядывал на красивую Бориславу, которая благодушно повествовала, как, рассвирепев, отбирала у благоверного доверенность на автомобиль, вооружалась помывочными средствами и до невозможного блеска надраивала свою собственность.

– Неделю катаюсь к парикмахеру, к массажисту. Потом – одна – в гости. Потом становится смертельно скучно, хоть лезь в петлю.

Борислава объявилась в столице пятнадцати лет от роду, беременная, сбежав из родного дома с единственной целью – скрыть это обстоятельство от ничего не подозревающей матери. О цене преждевременного опыта она узнала гораздо позже. Избавившись от бремени, Борислава по малолетству быстро и почти безболезненно забыла о пережитом. Словно кто-то заботливо стер ненужное из памяти. Отец определил ее к немолодой чете, чем-то обязанной ему. В доме ее скоро полюбили за невозмутимый нрав и неподражаемое умение наводить блеск на все, к чему бы ни прикоснулись ее руки.

Борислава была молодое, рослое, красивое создание, и красота ее продолжала прибывать. Приютившая ее профессорская чета, испытанная на прочность в сталинских лагерях, теперь, когда мытарства завершились, с каждым днем все больше нуждалась в исправных руках, ногах, глазах и ушах. Сделаться чужими руками, глазами и прочим – отнюдь не просто, но не для Бориславы.

К концу второй пятилетки пребывания в новой семье к длинному списку ее умений прибавилась безупречная дикция и два иностранных языка. О дикции позаботилась профессорша, именно она была главным Пигмалионом. Профессорша была убеждена в необходимости для Бориславы знать языки и внятно говорить. Избавиться от южных словечек и фрикативного «г». Как же могло быть иначе, ведь именно она написала два знаменитых в свое время учебника, переживших несколько поколений. Профессор не был особенно требователен к Бориславе и ее дикции, хотя и у него был один пункт. Так, не обременительный для нее пунктик. Профессор любил, чтобы Борислава читала ему перед сном Рильке. Раньше это было повинностью профессорши. Однако замена превзошла все его ожидания. В этой семье выше всего ценилась подлинность. Борислава усвоила и это. Она и прежде каким-то образом мгновенно усваивала любые подвернувшиеся навыки – легко и без разбора. Они словно сами входили в нее. Феномен Бориславы в том и заключался, что лично для себя ей никаких навыков не требовалось. Любимый профессором том Рильке она и теперь на чистейшем немецком могла прочесть наизусть. Но для себя не раскрыла ни одной немецкой книжки.

После смерти профессора Борислава осталась при профессорше. Старуха не отпускала ее ни на шаг, но Борислава как будто и не подозревала, что значит принадлежать самой себе. Стал наезжать профессоршин младший брат из Питера. Сначала вроде как по служебной надобности, но потом вдруг оставил прежнюю семью и переехал насовсем. Борислава не прилагала к этому никаких усилий. Профессорша была в ту пору уже совсем плоха. Она настояла на официальном бракосочетании. На пальце Бориславы сиял бриллиант, который профессорша чудом пронесла через две войны и лагерь. Муж подарил ей небесно-голубой «москвич», и молодая жена занялась автовождением. Муж не был ей ни в тягость, ни в радость, но она вошла в его жизнь естественно, словно всегда была при нем. В заграничных командировках, покупая для нее тряпки, он никогда не мог назвать требуемый размер и, краснея, лепил из воздуха плечи, высокий бюст и стройную талию Бориславы. Брал на глазок – и ни разу не ошибся.

Умерла профессорша. Они отправились в круиз по Средиземному морю. Он считал, что Бориславе нужен глоток свежего воздуха. Борислава никогда не стремилась к праздности, но как никто вписывалась в любую праздную обстановку: она была предметом роскоши, и нашлось бы много охотников эту роскошь созерцать. Мужу она говорила, что чувствует себя тяжелым куском природной глины. Он серьезно возражал:

– Почему глина, а не мрамор?

Они стояли на палубе и смотрели на лишенный внешних красот Везувий, похожий на древесный нарост. Вулкан колебался в дымке томительного зноя, старый, безобидный.

Дома Борислава погрузилась в прежнее состояние, близкое к полулетаргии. Внезапно ее разбудило ЧП, случившееся по ведомству мужа. Катастрофа нарастала. Она не могла придумать, как ему помочь. Ей пришла в голову мысль, старая как мир. Она родит ему ребенка. Дни тянулись один тревожнее другого. Муж находился под следствием. Его даже грозились взять под стражу. А на нее свалилось знание о непоправимой женской беде. Матерью она никогда не станет.

Оглушенная, она потеряла интерес к мужу. В его деле неожиданно замаячил просвет. Борислава осталась безучастной и к этому. В тот день, когда состоялся суд, оправдавший его, муж Бориславы, выслушав приговор, едва добравшись домой, пустил себе пулю в лоб. Весь следующий год Борислава прожила в состоянии полной невменяемости. С необъяснимой ожесточенностью она отбивалась от наследников мужа, словно они были причиной его гибели. Она выиграла процесс, никому не сочувствуя и ни в ком сочувствия не ища.

На второй год вдовства ей пришлось посетить отчий дом. «Отчий» было для нее пустым звуком. Тело отца лежало на столе, облаченное в старомодный синий костюм с дырками от орденских планок, на которые словно указывала единственная положенная на грудь рука. Лицо отца осенял покой, нос заострился и перестал казаться хищным, совсем чужими, мертвыми стали волосы: послушная шелковистая грива превратилась в тусклую пепельную щетину, с трудом приглаженную по обе стороны косого пробора. Пробора он никогда не носил.

Мать несколько раз просила у Бориславы мелкие суммы на безотлагательные ритуальные нужды, злобно упрекала в том, что отец оставил завещание в ее пользу. Борислава равнодушно пожимала плечами. В завещанный ей дом она возвращаться не собиралась.

На поминки неожиданно явился скандально-знаменитый премьер областного театра, ослепительный, со всеми комплексами избалованного любимца публики. Он произвел на нее жалкое впечатление. Скорей всего, именно поэтому она оказалась на потертом диване его гримерной. Он крепко перебрал, и его мужские притязания не осуществились. Она увезла его с собой. В столице, обласканный Бориславой, он вдруг обрел былой кураж. Его взяли в модный театр. Позвали в кино. Повторилось то, что с ним уже было в ранней молодости, – пошла, пошла, убыстряя шаг, шумная карьера. Но он был заносчив и не обладал даром интриги. Его стали обходить. Он занервничал и запил. Пил вздорно, вел себя требовательно. Борислава к этому нехотя, но привыкла. Уплыли лучшие столичные подмостки. Пересилив себя, Борислава принялась устраивать его дела. Попала в одну постель, потом в другую. Испытала чувство крайней брезгливости к самой себе. Он ничего не замечал. Зато она стала замечать отсутствие вкуса и быстрое убывание таланта.

И сама Борислава отяжелела, сдала физически. За глаза он стал называть ее «моя корова». Она не воспылала праведным гневом и даже откликалась на кличку Бориска.

Саке и привезенная Бориской бутылка муската были выпиты и запиты многочисленными чашками кофе. Иссяк и он. Надо было разъезжаться. Машка не хотела отпускать их вдвоем – она уже и сама не знала, чего не хочет – того ли, что Бориска расколется, или того, что между ними может произойти. Но даже если они останутся у нее на Патриарших, как она им помешает? Какой старпом, полгода не видевший берега, откажется от вальяжной Бориславы? И она, кажется, готова заявить на него свои права. А если ее опередить?

– Слушай, старпом… – начала Машка.

Денис словно прочел ее мысли и повернулся к Бориске:

– Если вы не возражаете, Борислава, я сяду за руль и доставлю вас, куда прикажете. Саке не такой напиток, чтобы свалить с ног русского мужика. Доберемся без проблем, а обо мне не думайте, я старый бродяга.

«Что-то я сомневаюсь, что Бориска упустит свой шанс, хотя бы из желания насолить своему лицедею. Сколько раз я, дура, ей говорила: да наставь ты ему рога, сразу уймется. Черт возьми, до чего же клевый этот старпом! Он сказал, что на морском жаргоне говорят “чиф”, а мне больше нравится “старпом”. Они с другом “ходят” на плавбазе… Вот и пришел бы с другом! Не было бы проблем. Не успела с теткой разделаться, так Бориска замаячила. И мужика уводит, и про Соньку теперь уж точно проболтается, стерва…» – Машка вздохнула. Ей давно не было так паршиво. И она сама устроила себе эту заморочку.

Уходя, Денис поймал ее красноречивый взгляд.

– Что у вас за духи, Слава, – спросил он, когда створки лифта захлопнулись на последнем Машкином этаже и кабина заскользила вниз.

– Вам не нравятся?

Денис улыбнулся:

– Я бы тогда не стал спрашивать.

– Вы так хорошо меня назвали – Слава. Почему-то никому, кроме вас, это не приходило в голову.

– Я скажу, если вы дадите слово не обижаться.

– Честное слово.

– Мне почему-то кажется, что вы – свой парень.

– Пожалуй. Но не для всех.

– Для всех вы – редкая красавица.

– Ну вот, началось.

– Если вы помните, я спросил про духи.

– Духи из старых запасов. Не модные.

– Я и не собирался бежать за ними в магазин.

– Духи из Парижа, «Ma griffe».

– Я по-французски не понимаю.

– Зачем же переводить название духов? Ведь говорит запах, а не имя.

– Вот-вот.

– Перевод, кстати сказать, неоднозначный. Я перевожу «Царапина», а Со…

– Договаривайте. Слава, почему вы боитесь произнести ее имя?

– С чего вы взяли? Софья – моя давняя подруга. Кстати, я, тем не менее, не знаю, что вас связывает. Хотя между нами почти нет секретов… Так вот Софья переводит…

– Переводила?

– …переводила не «Царапина», а «Мой ноготь». Можно еще сказать «Моя отметина», «Мой почерк», «Мой знак», наконец.

– Не будем тревожить Софью. Она этого не заслужила.

– Да, безусловно. И к разговору я не готова.

– И я тоже.

Денис, не выносивший ни женской, ни мужской косметики, кроме элементарной, не хотел говорить Бориславе, что неожиданно для себя узнал этот, как он думал, единственный, неуловимый аромат – благоухание пополам с дымом. Это был запах серо-голубого свитера, в который обрядила его Софья в день крещения, сказав, что у нее есть и поновее, но этот очень идет к его глазам. Он долго его носил, не стирая, боясь потерять ощущение присутствия Софьи. Потом морская соль съела этот запах, и заношенный до дыр свитер оказался на дне рундука.

Борислава не имела привычки нарушать данное слово. Но слово было взято у нее обманным путем. И Борислава решила завтра же от него освободиться, позвонив Машке.

Они не сели сразу в машину, решили погулять у Патриарших. Безлистые липы не издавали никакого шума. Грохот шел с Садового кольца. Фонари горели через один. На ветвях не было снега, да и настоящей пороши еще не было в этом году. Посреди пруда торчал пустой утиный домик. Возле павильона несколько бомжей подкреплялись, сидя на ящиках. Посредине горел костерок.

– Славная картина, – грустно сказал Денис.

– Почему вы сказали, что вы старый бродяга?

– Потому что вы бы не поняли, если бы я сказал, что я старый бич.

– Я знаю, что бич – это берег.

– Бич – это моряк, который болтается на берегу.

– Это когда его никто не ждет?

– В самую точку. Впрочем, я не сирота. Если откровенно, мать живет в Люберцах. Что касается отца… Он пока не угомонился. Я во многом пошел в него.

– И вы среди ночи поднимете мать?

– Она привыкла. Да и время детское. Кстати, у меня и собственная нора имеется, там же, неподалеку. Мать квартирантов пустила, не надеялась, что я прилечу. И похоже, что я в столице не задержусь…

– Хотите, я отвезу вас к себе на дачу? Это недалеко, в Немчиновке. Бывали там? Там довольно живописный пруд. Дача возле него. По наследству досталась. Старинная, двухэтажная. Раньше я мечтала все лето жить на такой даче: домочадцы, пчелы гудят в жасмине, клубника в медном тазу варится, детишки пенки слизывают с блюдец, клумбы с левкоями, сосны… Господи, как все осточертело, как я себе осточертела…

– Знаете, я рад, что вас встретил, Слава. Мы могли бы быть добрыми приятелями. Вам ведь это нужно?

– Мне иногда надо выговориться. Говорить, говорить, чтобы не сказать главного. Вам я, кажется, все могла бы доверить.

– Кроме того, что я хочу знать.

Время полной откровенности для них явно не наступило. Не сговариваясь, они повернули туда, где стояли ее оливковые «жигули».

Хмель окончательно прошел. Впору было отправиться в злачное место и напиться вдребезги. Денис начал жалеть, что не поехал с Бориславой в Немчиновку. Перевесило желание остаться наедине с собой. Медленно удаляясь от переулка, в котором она жила, Денис искал глазами вывеску какого-нибудь ночного заведения. Ноги сами несли его в сторону от Патриарших. Наконец он пересек давно пребывающий в запустении сквер возле Моссельпрома, спустился по развороченным ступеням в укромный тесный дворик, знакомый ему по юношеским скитаниям. Окно кухни на третьем этаже, в которой была выпита не одна бутылка портвешка, не светилось. В правой створке окна вместо стекла красовался кусок фанеры. Дворик был завален мусором и нечистотами, которые бомжи в поисках поживы выгребали из контейнеров. Денис брезгливо сплюнул в сторону помойки и через сквозную арку вышел на Калашный. Он ускорил шаг, зная, что не найдет здесь то, чего ищет. У японского посольства перешел на другую сторону и нырнул в разбитые ворота возле огромного дома, занимающего бо́льшую часть переулка и фасадом выходящего на бульвар. Сплошной со стороны бульвара, этот дом с проходными внутренними арками и внутренними же укромными двориками, настоящий лабиринт, мог быть небезопасен. В кармане у Дениса лежала головокружительная сумма. На бумажнике, который подарил ему Ким, красовалась заключенная в пластик фотка юной лежащей японки в кимоно. Она держала в ручонке раскрытый веер. На заднем плане – песочные часы. Знак почасовой оплаты проститутки. Если повертеть бумажник в руках, при определенном наклоне картинка меняется – японочка предстает обнаженной. Только сложенный веер чуть прикрывает сокровенное местечко. Другого бумажника у Дениса не было, пришлось перед отлетом запихнуть сюда деньги и документы. Денис дал себе слово завтра же обзавестись новым, не привлекающим постороннего внимания. Тем более что завтра уже наступило.

Он, по своему обыкновению надеяться на авось, отмахнулся от неприятностей, которые могли подстеречь его в лабиринте. Можно было пройти под арками до Музея Востока – где между зданиями был проезд, не раз опробованный Денисом, когда он мотался по Москве на тачке. Но и там, впритык к стене музея, стоят контейнеры с мусором, возле которых часто копошатся и пируют бомжи.

Денис вошел под первую арку. В ней на одной петле болталась дверь черного хода. У запертой на висячий замок двери в подвал спало свернувшееся в клубок существо. В натекшей из-под него луже плавал грязный окурок дорогой сигареты. Денис поднялся на несколько ступенек, миновал бетонную площадку. Он знал, что справа помещается мастерская художника. Денис заходил туда с Софьей. Имя живописца было начисто забыто. Спустившись к парадной двери, Денис услышал, как где-то наверху вызвали лифт. Он толкнул незапертую дверь.

На бульваре шел снег. Блуждая в лабиринтах дворов, Денис как-то пропустил начало снегопада. Снег падал влажными крупными хлопьями и налипал на ветви деревьев. На вытоптанные еще в конце лета газоны ложилась ровная белизна. Следы Дениса появлялись и тут же исчезали на абсолютно безлюдной аллее. Густые деревья на подходе к перекрестку у Никитских Ворот уже закутались в белый пух. Это были молодые каштаны. Он еще помнил постройки вокруг Большого Вознесения, даже побывал мальчишкой в одной из запущенных коммуналок, похожей на склад забытых вещей, – прямо напротив овощного магазина на улице Герцена, опять ставшей Большой Никитской. Где он только не ночевал, наезжая из Питера домой: загуляв, вечно опаздывал на подмосковную электричку. Теперь пребывающий в лесах храм со стороны перекрестка обрамляли заснеженные березы и лиственницы, необыкновенно дружно разросшиеся. Денис, не обращая внимания на сигналы светофора, пересек перекресток наискосок, пошел по газону сквера. Особняк Рябушинского спал мертвым сном, казалось, забыв и хозяина, и пролетарского писателя, по чужой прихоти ненадолго поселившегося в этих стенах.

Денису наскучило блуждать впотьмах. Снизошедший было на него элегический настрой иссяк. У него замерзли ноги в плохо греющих заморских ботинках. Выпить хотелось более чем отчетливо. Еще немного покружив в окрестностях Патриарших, он наконец нашел круглосуточно торгующий подвальный магазинчик с барной стойкой. «В старой Москве заведение в подвале называлось “низок”», – сказала бы ему Софья. Усталая девушка с кавказской внешностью приготовила двойной эспрессо и налила из початой бутылки коньяк. Других посетителей в низке не было. Из открытой настежь подсобки доносился оглушительный храп охранника.

Денис вспомнил лицо Маши. Она так отчаянно и обиженно смотрела ему вслед, когда он уходил вдвоем с Бориславой, что он почувствовал ее взгляд и обернулся. Теперь он уверил себя, что боль от потери Софьи должна хоть немного отпустить его, если он откровенно поговорит с Машей. Три года он не имел от Софьи никаких известий. Этим летом она погибла, прошлым, позапрошлым? Она была не одна, то есть и живая уже была потеряна для него. В нем проснулась запоздалая мучительная ревность. Он просил ее зарегистрировать их брак, он готов был с ней венчаться, он просил, умолял ее об этом. Для нее он готов был на все. Но ей мало что было нужно, разве что то, что он не мог бы ей дать… Тело не нашли… А тот? Он ведь не утонул? Почему он ее не спас?! Почему несколько лет подряд Денис получал уведомления: «адресат не явился», «адресат выбыл»?

Посылки, бандероли, письма, телеграммы бродили по стране, пропадая в пути или возвращаясь к нему. Когда у него появился доступ в интернет, связь между ними была уже непоправимо прервана.

Денис посмотрел на часы. Было три четверти седьмого. Рановато для утреннего визита. Ему смертельно надоело сидеть в душном подвальчике. В подсобке потягивался охранник. Кавказская красавица дремала, как курица на насесте. Скоро мегаполис оживет… Он забыл спросить у малоразговорчивой девушки, когда у нее пересменка. Она плохо знала русский, говорила с чудовищным акцентом, что было странно для армянки. Каким ветром ее занесло в столицу? Мысли в голове шевелились лениво, то угасая, то оживляясь.

Он пойдет к Маше. В такую рань? Да. Она ведь может уйти? Непохоже. Все равно. Она ему все расскажет, и он выбросит Софью из головы… Он понимал, что обманывает себя, но уже невыносимо было без конца возвращаться к одной и той же мысли.

Он вспомнил, что к его уходу в доме не было ни крошки съестного. Даже попугай изголодался: Маша пеняла Бориславе на то, что та обещала и не захватила корму. Попугай тоже не промолчал, верещал и остервенело долбил подсохший огрызок морковки, зажатый между прутьями клетки.

Крабы они ели без хлеба, икру накладывали чайной ложкой на остатки крекеров, которые Маша вытряхнула из пакета прямо на стол. Петруша подбирал оставшиеся крошки и гадил на столешницу.

Денис соскользнул с табурета. Барменша тут же встрепенулась и протерла глаза. Денис сделал успокаивающий жест и принялся изучать снедь в витрине. Прежде всего он попросил две банки кофе. Растворимого. Софья имела привычку без конца молоть кофе маленькой латунной мельницей в виде патрона, украшенного восточным орнаментом. У мельницы была история. Ее кому-то подарил Назым Хикмет… «Почему я не спросил у нее, кто этот некто, научивший ее варить кофе по-турецки?» Денис уже не сомневался в том, что Софья сделала окончательный выбор в пользу этого некто еще тогда… «Молола, молола, говорила, что это ее успокаивает».

Вслед за банками с кофе на прилавок отправились вакуумные упаковки с колбасой, сыр, масло, горький шоколад, жестянка с датским печеньем. Печенье было выбрано из-за упаковки: на круглой жестяной коробке красовался трехмачтовый парусник, идущий по ветру, в волнах болталась запечатанная бутылка, а над ней вились чайки. Денис взял для себя уже опробованный им коньяк и еще бутылку «Адвоката». Софья любила этот ликер.

Не хватало хлеба и корма для попугая. Денис вспомнил про обглоданную морковку – на прилавке появилась голландская овощь, тщательно вымытая и запечатанная в полиэтилен. Денису приглянулась чистенькая, отобранная по размеру картошка. Он махнул рукой – взял и ее до кучи вместе с лимонами, яблоками и гроздью бананов. Хлеба не было. Армянка сжалилась, принесла из подсобки тщательно свернутый и упакованный в пленку лаваш. Вздохнула: «Из Армении, для своих…»

С сумкой через плечо, нагруженный двумя увесистыми пакетами, Денис позвонил у Софьиной двери. Машка открыла быстро и не раздумывая. Она была простоволосая, в детской пижамке с короткими штанишками в клеточку. Застиранный пижамный верх болтался на одной пуговице, демонстрируя хорошо слепленную, развитую женскую грудь. Выражение лица у нее было глуповатое и слегка обиженное, хотя ему было бы трудно догадаться, в чем заключается нанесенная ей обида. Она посторонилась. Денис по длинному проходу, вдоль одной стены сплошь заставленному стеллажами с книгами, прошел на кухню, помещавшуюся в апендиксе. Начал не спеша выгружать снедь на стол. Машка захлопала в ладоши, Петруша встрепенулся в клетке под Софьиным платком, но голоса не подал.

– Спи, спи, еще рано, – сказала Машка, хотя попугая не было слышно.

– Ты-то сама чего поднялась в такую рань? – спросил Денис, глядя на заварочный чайник, прикрытый стеганой грелкой в виде пестрой курицы с алым суконным гребнем.

Вещица была знакомая… Он старался не думать о Софье, но это почти не удавалось. Над недопитой чашкой свежезаваренного чая вился парок.

– И это весь твой завтрак? И чай, поди, без сахара? – Денис, поглощенный Машкиной безбытностью и заброшенностью, незаметно перешел на «ты».

Машкины «ты» и «старпом» перестали его раздражать. Он заметил, что она старается казаться проще, чем она есть на самом деле. Так бывает, когда нужно вписаться в окружение, чтобы не выделяться или не выглядеть чужаком. Ким нигде не выглядит чужаком, а Софья… Софья всегда была белой вороной. Вслух он сказал:

– На брудершафт мы не пили, а на «ты» перешли.

Она оживилась, взяла в руки бутылку с ликером:

– Такого я не пробовала.

Денис пошел на попятную:

– Вечером будет брудершафт.

Машка старалась не показать виду, что обрадовалась: «Похоже, старпом все еще в свободном плавании. Как бы ненавязчиво устроить, чтобы он пришвартовался на Патриарших?» Скрывая довольную улыбку, блуждавшую на ее неумытом и невыспавшемся личике, Машка резво потрошила вакуумные упаковки с едой.

На газовой плите, заляпанной не единожды убегавшим варевом, засвистел чайник. Они забраковали Машкину заварку, изготовленную из пыли на дне опустевшей чайной жестянки. Машка весело и ловко заворачивала сыр и колбасу в разорванный на полоски лаваш. У обоих прорезался аппетит. Денис неожиданно почувствовал себя молодым и беззаботным, готовым на любые подвиги и глупости. Давно забытое ощущение хотелось продлить до бесконечности.

Около десяти в соседней комнате раздался телефонный звонок. Машка в панике ринулась в мастерскую, где была параллельная трубка. Из мастерской, устроенной Машкой в дальнем конце коридора, у входной двери, ее голос до Дениса бы не долетел. Она плотно закрыла дверь и все равно трусила: а вдруг старпом поднимет трубку в гостиной? Высунула голову из-за двери и пугливо прислушивалась, не раздадутся ли его шаги.

– Петруша хороший? – услышала она издали голос Дениса и поняла, что он «распаковал» попугая.

Конечно же, звонила Борислава. Извинилась, что забыла оставить деньги. Машка злорадно улыбнулась, подумала: «Как же тебе было не забыть, если ты губу раскатала на старпома – шире нельзя». А вслух сказала:

– Без проблем. Я уже договорилась – у меня купят картинку. Цена хорошая, нам с Петрушей хватит месяца на два.

– Опять «Три молодые женщины»?

– Нет, «Танец», – дважды зачем-то соврала Машка.

«Трех молодых женщин» она уже несколько раз вольно копировала из альбома Мари Лорансен, привезенного Софьей из Парижа. Именно этот альбом по просьбе Софьи она неделю назад выслала ей на владивостокский главпочтамт. Месяца два она кормила тетку обещаниями заказать и выслать ей слайды. Терпение у той лопнуло, она потребовала альбом. Машка оправдывалась отсутствием денег. У Софьи, похоже, была та же проблема. Непутевая племянница знала, что Софья, когда ее сильно прижмет, читает для заработка лекции с демонстрацией слайдов.

Живописью Машка баловалась давно. Когда появилась возможность выставлять работы на Старом Арбате, используя для этого мольберты, стены и заборы, она завела группу поддержки и возомнила себя художницей. Ни специального, ни какого-нибудь образования у Машки не было, не считать же изостудию при Доме литераторов, куда по настоянию матери она ходила в детстве… Совсем бездарной она не была. Особенно удавались автопортреты, в них проскальзывала ее прихотливая, зацикленная на себе натурка. Софья как-то обмолвилась, что Машка напоминает ей почти не известную у нас француженку, ее тезку. Альбом Лорансен появился, когда с изостудией было покончено, как казалось, навсегда. Жизнь пошла наперекосяк: родители Машки разводились, до нее никому не было дела. «Кроме Софьи», – с неохотой призналась она сама себе.

От Бориславы отвертеться было сложно. Она, естественно, пыталась узнать, что это за история с утоплением тетки и какую в ней роль играет вчерашний гость. Машка выкручивалась как могла, естественно, ни словом не обмолвившись о присутствии Дениса. Выручило ее вранье про картинку, которую надо срочно нести покупателю, пока он не передумал. «Петрушка вот-вот помрет с голоду». Бориска, чувствуя свою вину, отстала. «На время», – подумала Машка и вернулась на кухню, где скучал Денис. Работ у нее давно не покупали, разве что мать иногда ухитрялась пристроить кое-что среди денежных знакомых. Таковых было негусто. Теперь ей пришло в голову потащить с собой старпома на Старый Арбат, прихватив несколько холстов, которые месяц назад обрамил для нее отец, скульптор-анималист. Деньги, оставленные отцом, были проедены, а сам он еще полгода будет для нее недосягаем – приглашен каким-то немцем в деревушку под Дюссельдорфом. Немец-меценат уставил весь пригорок в своих владеньях зверушками Машкиного отца, среди них бегали хорошенькие живые альпийские козочки. Машка знала все это по фотографиям, которыми заваливал отца немец, заманивая в гости.

Она посвятила в свои планы Дениса. Он не без опаски вошел в бывший кабинет Софьи, который Машка превратила в мастерскую. На оголившейся тахте, прежде застеленной эстонским шерстяным ковром ручной работы и заваленной подушками, теперь внавал лежали недописанные холсты на подрамниках, куски ватмана, картоны, заляпанные гуашью. Денис, раздосадованный этими переменами, напрягся. Внимательно следившая за ним Машка начала объяснять ему ситуацию: она возьмет несколько холстов и пойдет с ними на Старый Арбат. Холсты она писала для себя, на продажу есть несколько гуашей, но для них сейчас не сезон – отсыреют. Летом можно держать в папке, а со стеклом и окантовкой много возни и дорого.

Денис заверил ее, что купит у нее все гуаши, которые она хочет продать, и сам окантует.

– Не глядя? – удивилась Машка.

– Ты же сама сказала, что мы вроде как родственники?

– Но вчера.

– А что сегодня?

– А кто знает? – Машка вдруг посерьезнела и посмотрела на него так, как смотрела вчера, когда он уходил с Бориславой.

Мина заброшенной родными дрянной девчонки действовала на него безотказно. Он решил, что не будет ее ни о чем распрашивать. Пусть все идет как идет. Теперь ему уже казалось, что если не говорить о Софье, то боль рассосется быстрее. Что случится, если он проведет несколько дней с этой девочкой, иногда пронзительно напоминающей ему Софью? Софью наоборот.

Машке хотелось выбраться из дома. За окном за одну ночь успела прийти зима, первозданно белели крыши, в не успевшие заиндеветь окна заглядывало солнце. Всегда опрятно прибранная при хозяйке квартира Софьи теперь, под этим приглядчивым утренним солнцем, выдавала безалаберную Машку с головой. Пыль, пятна на полу, немытая посуда в мойке, вещи, сдвинутые со своих исконных мест, книги, покинувшие свои аккуратные ряды на полках… Петруша, освобожденный от Софьиного платка Денисом, нервно скакал по клетке, рвался на свободу. О его привычной свободной жизни свидетельствовали отметины засохшего помета, на которые натыкался в квартире даже самый беглый, рассеянно скользящий по ней взгляд. Дениса, казалось, царящий здесь беспорядок нисколько не задевал. «Машку вещи любить не должны, она им чужая и опасная», – подумал Денис, когда она, ненадолго скрывшись в комнате, куда он пока допущен не был, вышла оттуда в темно-зеленых вельветовых бриджах и короткой курточке на молнии.

Они пешком шли в зоомагазин на Старом Арбате. Машка по дороге рассказывала, как однажды утром, в очередной раз разругавшись с матерью, она ушла из дома и поклялась себе никогда не возвращаться. Она пережила ее развод с отцом. Но когда мать привела в дом этого разведенного поэта… О его разводе ходило много сплетен, но мать тут была ни при чем, у нее были свои счеты с Машкиным отцом. Поэт и маман целыми днями сидели дома и поверяли друг другу свои несчастья. Или по очереди сопровождали друг друга в поликлинику. Это их окончательно сблизило.

Было заметно, что Машка старалась быть корректной, даже maman у нее вырвалось лишь разок. Но поэт в ее устах звучало откровенно уничижительно.

Они, как считала Машка, даже брак оформили, чтобы мать могла прикрепиться к знаменитой, только что переехавшей тогда в новое здание писательской поликлинике. Там мать правдами и неправдами оформила себе инвалидность, чтобы найти свое настоящее счастье в статусе писательской жены. Теперь поэт мог сидеть дома, а супруга ездила в издательства, в Литфонд, к машинистке, в аптеки – устраивала его дела. Машку вытряхнули из бывшего отцовского кабинета. Там теперь расположился поэт. Он учил Машку, как жить дальше, из-за него мать тайком куда-то сплавила Машкину болонку – грязноватенькую запущенную собачонку, подаренную Машке отцом. Она невпопад тявкала и даже однажды куснула за пятку известного правозащитника, пришедшего к поэту. Спрашивается, зачем правозащитник снимал свои бахилы? Никто его к этому не принуждал, даже наоборот. И прихожая чистотой не блистала. И Шавка (так звали собачонку) была раздражена, что же ей под нос совать свою дырявую пятку?

– Носок был у него дырявый, – поправилась Машка, – но Шавку мать сплавила не из-за правозащитника.

У поэта оказалась на нее аллергия.

На правозащитника матери было наплевать. У нее начались проблемы более насущные, нежели правозащитное движение. Их писательская контора разваливалась по всем швам, умерла старушка-машинистка, поликлинику хитро приватизировали проходимцы. Выкладывать за лечение астрономические суммы болящие были не готовы. С лечением пришлось частично завязать. Они на время даже на недомогания жаловаться перестали. Мать, стеная, осваивала компьютер.

На Патриарших Машка оказалась случайно, брела куда глаза глядят. Денег не было ни копейки. Она уже посинела от холода, когда вдруг вспомнила про пустующую квартиру. Даже топиться сразу расхотелось, хотя поначалу она поглядывала в сторону пруда. Бр-р… Пруд был грязный, заросший тиной, заваленный всякой дрянью. Ни одной сволочи не придет в голову его почистить…

Машка позвонила к теткиной соседке и вызвалась полить цветы. Та со скрипом дала ключ. Предупредила, что вода – в лейке, на кухонном подоконнике. Из-под крана поливать нельзя, много хлорки. Надо, чтобы вода отстоялась.

– Не забудь потом лейку наполнить! – крикнула вслед соседка, недолюбливавшая Машку.

– Я переночую.

Соседка остановилась в дверях, раздумывая.

– Знаешь, я ведь все равно хотела твоей матери звонить. Я квартиру продаю. Не до цветов мне…

Так Машка водворилась в теткиной квартире. А утром в раскрытой форточке раздалось: «Петр-руш-ша…»

Петрушка залетел на кухню. И они стали жить вместе. Машка позвонила отцу. Он привез корм и клетку. И денег подкинул, как всегда. Когда средства кончались, Машка писала картинки на продажу. Писала как бог на душу положит. Особенно удавались вещи «под Лорансен». А отцовские коллеги говорили, что в ней пробивается что-то свое. Машка не обольщалась. Но в глубине души все же надеялась, что период имитации пройдет.

– У Лорансен тоже был «период пуссикет». Пуссикет – это была ее кошка. А у меня – «петрушанс». Потом у нее были финтифлюшки. И я что-нибудь придумаю.

Машка дипломатично умолчала о том, что сам-то отец ей резонно возражал: «У Лорансен за плечами был художественный лицей Ламартина в Париже, академия… А приятели – не арбатские оболтусы, а Брак и Пикассо».

Денис слушал Машкину болтовню, стараясь отделить зерна от плевел. Софья пряталась за безликим «тетка» и медленно отступала на задний план. Он устал за ней гоняться во сне и наяву. Куда ему себя девать? Впереди уйма пустых дней, отпуск, который он с таким трудом вырвал у Кима, затеявшего очередную авантюру. Денис, похоже, ждал берега, который сам уплывает теперь из-под ног.

На глаза попалась рюмочная. Они с Машкой зашли и выпили на брудершафт. Денис вдруг подумал, что она, пожалуй, слишком молода для него. Молода – для чего? «Решено, я женюсь на ней. Пусть учится, пока я плаваю. Или родит мне ребенка». Еще час назад Денис бы решил, что он спятил. Мысли были так же очевидно абсурдны, как некогда – его побег из подмосковного СИЗО. «Но тогда ведь обошлось?» – «Ну, – ответил он сам себе. – А если бы не было Ошки, дошлой юристки?..» Никто не верил, что все обойдется. Промытарили несколько месяцев, а когда дело закрыли, улетел на Сахалин, где его ждал Ким. А Софья осталась защищать свою диссертацию. Разве мог он предположить, что они никогда не увидятся? Он и мысли такой не допускал, хотя Ким и Ошка в один голос твердили, что она ему не по зубам.

– Старпом, очнись, – услышал он под ухом голос Машки, – приехали.

Они накупили еды голодающему Петруше. Но Машка остановилась у клетки с волнистыми попугаями, уставилась на сидевшую особняком изумрудную птичку. Денис поймал себя на том, что узнаёт этот нетерпеливый Машкин взгляд. Если бы он потрудился его определить… Но ему почему-то было достаточно того, что и на него она смотрела этими зовущими глазенками.

– Пипида, – произнесла Машка нежно.

– Самка? – спросил Денис.

– Молоденькая, – отозвалась продавщица.

Машка захлопала в ладоши, а Денис отправился в кассу. Ему пришлось туда возвращаться еще раз, потому что Машка, расхрабрившись, захотела прикупить еще и домик, в котором Пипида будет высиживать для Петруши птенцов.

Теперь у них была серьезная общая забота – как бы не заморозить Пипиду. Машка спрятала ящичек с выдвижной пластмассовой решеткой, в который посадили попугаиху, у себя на груди. Выйдя на Смолягу, они поймали такси, мигом доехали до Малой Бронной, промчались дворами к Софьиному дому. С той минуты, когда была куплена Пипида, они все делали в лихорадочной спешке.

Миролюбивый Петруша встретил гостью радушно и суетливо, сразу почувствовав себя самцом. Зато изумрудная самочка забилась в клетку и знакомиться не желала. Петруша попробовал было настаивать, но злая Пипида пустила в ход свой еще не окрепший клюв. Петруша обескураженно ретировался, выбрался на волю, уселся Денису на темя и затвердил свое: «Петр-ру-шша хор-рошший!»

– Ах ты, дрянь желторотая! – сказал Денис про Пипиду.

Машка вздохнула, резонно принимая это на свой счет, подумала упрямо: «Ну и пусть дрянь».

Зазвонил телефон.

– Это Бориска! Не поднимай трубку! – закричала Машка в панике.

Денис пожал плечами.

Больше всего ему теперь хотелось побыть одному. Сказывалась бессонная ночь. Тоска подкатывала к горлу, как тошнота. Говорят, так мучает морская болезнь. Денис качки не боялся, но готов был сочувствовать всем, кого болтает в море.

Мать, наверное, освободила его берлогу. Если не освободила, можно у Натальи перекантоваться. «Пойду к Ошке». Вслух он сказал:

– Со Славой разбирайся сама.

– С каким Славой, – испугалась она так, словно у ее ног разверзлась яма.

– С Бориславой, – поправился Денис. – Она баба славная, ее обижать не надо. Ты ведь первая бросишься к ней в трудную минуту?

Машка предпочла отмолчаться, всем своим видом подтверждая его правоту. Она умела молчать и смотреть красноречиво.

Денис улыбнулся:

– Я сейчас поеду к себе. Отосплюсь. А ты меня жди. Поняла?

Конечно же, она поняла. И донельзя обрадовалась, что ей дается передышка.

Через полчаса он был в Люберцах. Поймал такси на Садовом. Таксист заломил немыслимую сумму, да сам же и сбавил вполовину, хотя Денис не торговался, а только помедлил у раскрытой дверцы, соображая, как лучше вырулить на Старую Рязанку.

Когда расселяли барак, мать и отчим перекочевали в неказистую пятиэтажку, а Денису досталась однокомнатная квартира в двенадцатиэтажном доме в двух шагах от детсада, в который Денис и Ким некогда ходили самостоятельно. Старый барак к садику был еще ближе – почти примыкал к ограде.

Мать, подозревая, что Денис под одной крышей с отчимом проводить свой долгосрочный отпуск не станет и съедет к корейцам, поспешила освободить от квартирантов его жилье. Когда Денис высадился у знакомого подъезда, уже стемнело. Окна не светились. «Наверное, смотрят телевизор», – успокоил себя Денис. Ключей у него не было, а таксиста он опрометчиво отпустил. Ошка с мужем и двумя сыновьями жила в 115-м квартале. С Октябрьского проспекта добираться туда было несподручно, ближе укатить в Москву. Другой родни у Кима в Люберцах не осталось. Подарки для Ошкиного семейства и посылка от Кимки лежат в оставленном у матери багаже.

Чертыхаясь, Денис жал и жал на кнопку звонка. Он уже почти потерял всякую надежду попасть в квартиру, когда у двери раздались шаркающие шаги. «Отчим», – определил Денис. Мать ходила легко в мягких кожаных домашних мокасах. Отчим отворил дверь, а потом уже зажег свет в прихожей. У него был заспанный вид, за версту несло скверным бочковым пивом. Денис хорошо представлял себе, как отчим целый день цедит эту дрянь из пятилитровой пластмассовой канистры, заедая изредка куском раскромсанной на разделочной доске селедки или кольцом лука. Мать, у которой почему-то была единственная деревянная разделочная доска – с ручкой и дыркой в ней, чтобы вешать на гвоздь, – ужасно злилась, когда отчим брал доску. Она брезгливо сбрасывала селедку на тарелку и долго, глотая слезы, скоблила дерево ножом, терла губкой и мыла. Потом, разрезав луковицу, проводила по доске с обеих сторон, чтобы отбить селедочную вонь. Еще раз сполоснув, вытирала насухо и вешала на место. Денис мог поручиться, что доску сработал когда-то его родной отец.

Отчим пропустил его в квартиру и снова завалился у включенного без звука телевизора в темной проходной комнате. Перед этим он сгреб с комода ключи от Денисовой «девятки» и молча вручил пасынку.

– Где мать? – спросил Денис, перед которым забрезжила надежда на возможность плюхнуться в постель, раз отчим, на его счастье, не расположен к разговору.

– Марина у тебя с утра прибирается. Уже и вещи туда заставила меня перегнать. Ты не сомневайся, хата и тачка в порядке.

Денису стало стыдно. Багажа у него было изрядно. Все самое ценное из его квартиры мать тоже, скорей всего, перетащила к себе, не доверяя квартирантам, а теперь пришлось тащить все обратно и поднимать на одиннадцатый этаж.

– Да я бы и сам справился, зачем было хлопотать.

– Слышь, – сказал, не реагируя на извиняющийся тон, отчим, – гаражи тут начальство грозится сносить.

– Что-нибудь придумаю, – равнодушно отозвался Денис.

Гараж был отцовский, кирпичный. Только у него и у одноногого ветерана во всем дворе имелось по гаражу, бок о бок. Неразрывное соседство ветеранского гаража работало лучше любой охранной грамоты.

Разговор был исчерпан. Денис поднялся со стула, на котором сидел, не раздеваясь.

– М-м-м… – протянул отчим в темноте, когда Денис в дверях равнодушно бросил:

– Я пошел.

Выйдя из подъезда, он вырулил неосвещенными задворками к своему дому. Ходу было пять минут. Лифт в доме работал, что было непривычно. Его дверь блестела новой обивкой. У порога, как молодая трава, зеленел резиновый коврик. Денис позвонил. Открыла мать в старых джинсах Дениса, посмотрела усталыми глазами. Он поцеловал ее в щеку. Между ними не было особой нежности, но накопилось много недосказанности и умолчаний. Повзрослев, Денис научился держать себя ровно.

– Есть хочешь? – спросила мать.

Денис знал, что она смертельно обидится, если он откажется. Выбрал компромиссный вариант:

– Давай чаю, а?

Они сели на кухне. Говорить было не о чем. Денис догадывался, что не оправдывает ее надежд, но в чем они заключаются, не знал. «Сказать ей, что я решил привезти сюда Машку? Нет, не стоит. Она не так поймет, расстроится. Лучше уж поставить перед фактом».

– Твоя очередь на телефон подошла…

– Да?.. – оживился Денис.

– Аппарат в комнате, на письменном столе стоит. Я так и думала, что не заметишь.

– Я заметил флотский порядок и пожалел твои руки.

Он произнес эти слова, и ему показалось, что они звучат фальшиво. Денис знал, что она давно жалуется на боль в суставах, но продолжает таскать тяжелые сумки и всю работу по дому делает с прежней тщательностью. Он иногда упрекал себя, считая, что любит мать по обязанности, но сейчас ему не хотелось касаться болезненных вещей. Злился на отчима за то, что тот только осложнил ее несладкую жизнь. Едва переступив порог дома, рвался уехать. Пытался внушить матери, что он моряк, что жизнь его не здесь. Она не понимала и замыкалась в себе.

Мать сказала, что за квартиру и телефон заплачено.

Он понял: таким образом она извиняется за квартирантов, на которых зарабатывала, хотя он переводил ей деньги с морей. Ему не хотелось вникать в многочисленные хозяйственные мелочи. Она ими постоянно жила.

Нетронутый чай остыл. Мать засобиралась восвояси. Денис пошел ее проводить, довел до подъезда, снова ритуально поцеловал в щеку. Стало еще тошней, чем было днем. Он вернулся в свою квартиру, растянулся на свежей простыне и с облегчением почувствовал, что засыпает.

Утром Денис опробовал телефон. Ошка была еще дома, обещала закончить все дела к пяти. Времени было до безобразия много. Мать распаковала и разложила вещи. В шкафу разместились его костюмы, куртки и ненадеванные рубахи. На дверце, рядом с зеркалом, красовались галстуки и шарфы. Свитера, джинсы, нижнее белье, носки – всё лежало в ящиках и на полках. Незнакомое постельное белье, полотенца. Вещи укоряли Дениса своим респектабельным видом. Неужели он их покупал в чужих портах и носил? Они отказывались отзываться на привычное слово «шмотки», одушевленные и настроенные матерью на противоборство с ним.

Денис нехотя снял с полки смену белья и носки, поплелся в ванную, где его встретил уже ожидаемый демонстративный блеск кафеля и никеля. Он разделся догола, выстирал вручную тельняшку, трусы и носки, пристроил на теплой сушилке, а потом долго стоял под контрастным душем без единой мысли в голове.

Завтракать не хотелось. Денис открыл холодильник. Мать готовила замечательно. Но борщ, предмет ее особой гордости, и плотные ряды пропитанных соусом голубцов в блистающих кастрюлях с плотно пригнанными крышками из жаропрочного стекла вдруг вызвали приступ бешенства, с которым он едва справился. Нестерпимо захотелось вышвырнуть все это в окно.

«Сварю кофе, – решил Денис и взялся за фирменный пакет, наполненный крупными зернами. – На Мясницкую таскалась за кофе… Черт…» Раздражение пополам с угрызениями совести окончательно вывело его из равновесия. Из патрончика ручной мельницы пахнуло недавним помолом. Он был туго набит в пудру смолотым кофе.

– Я мудак, – вслух сказал себе Денис.

Варить кофе следовало медленно, следя за поднимающейся пенкой. Когда она поднялась до краев, он снял турку с огня и размешал кофе серебряной ложкой. Ложка была детская, подаренная бабкой на зубок. Процесс варки и разлившийся по кухне аромат успокоили его. Как ему не стыдно выходить из себя по пустякам, когда все прежнее перечеркнуто навсегда двумя словами: Софьи нет.

Часов до трех Денис занимался деловыми звонками, которые раньше хотел сгрузить на Ошку, прикрываясь отсутствием надежного пристанища и телефона. Звонки вертелись вокруг акций «Востокрыбы». Набралось еще много других проблем, связанных с делами, которыми ворочал Ким, а Денис, как это давным-давно повелось, был его правой рукой. Он не погрешил против истины, когда рассказывал Машке о плавбазе, на которой они ходили с Кимом. Но плавбаза стояла на капремонте, а у Кима в голове вертелись банковские кредиты и совсем иные плавсредства, владельцами которых Ким и Денис должны были стать. Денис, еще вчера готовый до пенсии ходить старпомом, время от времени заражался его энтузиазмом, но вдали от Кима кураж пропадал. И только привычка не подводить друга помогала ему вести дела осторожно и ответственно.

Около трех Денис разогрел голубцы и не без аппетита пообедал, помянув мать добрым словом, а себя обозвав неблагодарной свиньей. Угрызаться уже не было времени. Он по флотской привычке к аккуратности убрал за собой, оделся и вышел на улицу.

Прошелся пешком до здания бывшей начальной школы, свернул на тропу, бегущую среди высоких берез. Слева прежде торчали два облупленных заводских барака, след которых давно простыл. Бывший его барак смотрел окнами на стоящий покоем кирпичный дом, образуя вместе с ним довольно обширный двор. Посреди двора задолго до рождения Дениса был выстроен кирпичный же, крытый толем, на века рассчитанный сарай, вокруг которого разрослись липы, свешивая ветки на крышу. Денис помнил эти липки юными деревцами. Ким и Денис росли вместе с ними. В следующие времена, обхватив возмужавшие стволы лип, они взбирались на манящую плоскую крышу сарая, любимую игровую площадку, с которой их криками сгоняли взрослые. На крыше примостилась голубятня уголовника, между отсидками тиранившего собственную мать по соседству с семейством Кима. Новый этап так быстро промелькнувшего отрочества был связан с воспоминаниями о ночных проникновениях в запертые камеры: сарай был поделен на десятки тесных пеналов, снабженных деревянными, крашенными бурой краской дверями. На дверях болтались замки разного калибра. Во времена всеобщего печного отопления здесь держали уголь и дрова, бочки с квашеной капустой и солеными огурцами. Кое-кто держал кур. И однажды в сарае жил поросенок, безжалостно забитый к празднику. Потом камеры в основном заполняла ненужная рухлядь. Но главной тайной сарая были припрятанные в недрах самогонные аппараты. Ким и Денис едва успели приобщиться к святым таинствам до отбытия в питерскую мореходку… Однако перестройку сарай не пережил. На его месте теперь стояла навещаемая собаками и кошками песочница, торчали качели и кривобокая детская горка, съезжать с которой было опасно для жизни. Снос сарая ознаменовал конец целой эпохи в жизни двора. Противники сноса, жители бараков, противостояли жителям кирпичного дома, который был моложе сарая, а, следовательно, места в нем для новоселов не нашлось. Поэтому они хотели иметь хотя бы детскую площадку. В спор вмешалось время: бараки расселили, а сарай постепенно уничтожили поджогами. Однако два добротных гаража, пристроенных в незапамятные времена к торцовой, глухой стене сарая, уцелели. К ним, вернее к своему наследственному гаражу направлял стопы Денис, сопровождаемый роем рутинных воспоминаний.

Гараж стоял на месте. Старую деревянную дверь отчим заменил металлической, со следами сварки. Замок был похитрее прежнего, служившего еще отцу Дениса, но ключом открылся легко как по маслу. Денис зажег свет. Гараж был прибран не менее тщательно, чем его хата. Вишневая «девятка», надраенная, с новыми чехлами, с полным баком, наоборот, обрадовала его, а не раздражила, как плоды материнских усилий. Отчим был человек неумышленный до предела, себе во вред.

Дорвавшись до руля, Денис мчался по главному люберецкому проспекту. За несколько минут он, миновав недостроенную дорожную развязку, уже въезжал в Москву. На заднем сиденье лежали пластиковые сумки с подарками и папка с документами, которые Ким просил показать Ошке. Ошка, собственно, была уже не Ошка, а мужняя жена и носила фамилию мужа. Она теперь звалась Натальей Харитоновной Богачевой, но Денис предпочитал именовать ее по-старому, и ей это нравилось больше, чем «Наталья Хваритоновна», как обращался к ней насмешливый Ким. В Люберцах семейство доживало последние месяцы – к лету собиралось перебраться в коттедж, который глава семьи возводил в охраняемом дачном поселке недалеко от Малаховки.

Денис подкатил к Ошкиному офису в Кузьминках. Она уже стояла на крыльце, нетерпеливо постукивая каблучком по керамической облицовке лестницы. Выглядела она замечательно. Короткая стрижка молодила и придавала Ошке не свойственный ей прежде шарм. Она была хорошего роста, а рождение сыновей-погодков не отразилось на ее стройности. Они обрадовались друг другу, как люди, съевшие вместе пуд соли. Она отпустила своего шофера и села к Денису.

Всю дорогу они говорили о проектах Кима. Денис их побаивался, а она одобряла. Со своей адвокатской практикой Ошка покончила, занималась юридической поддержкой двух крупных фирм. Богачев, юрист широкого профиля, как он любил себя характеризовать, поработав в системе «Востокрыба», неожиданно открыл в себе задатки предпринимателя. Теперь он возглавлял собственную торговую фирму и был владельцем весьма популярного рыбного ресторанчика. Денис отметил про себя, что Ошка никогда раньше не говорила столько о деньгах.

Они подкатили к ее гнезду. Мальчишки были дома одни, торчали у компьютера. Повозились с Денисом, которого знали по прежним наездам и, как оказалось, не забыли. Его это тронуло. Про себя он подумал, что у него с Ошкой мог бы быть общий ребенок. Мальчишки пошли в отца – и глаза, и волосы им достались не такие жгучие, как у матери. Денис почувствовал себя лишним на этом празднике жизни.

Две недели Денис плотно занимался делами Кима и наконец-то овладел ситуацией. Теперь он понимал, чего хотят от него. Сам он по-прежнему ничего не желал.

– У тебя что, депрессия? – спросила наконец Ошка.

– Откуда мне знать, что это за зверь.

– Давай я тебя к врачу отведу.

– Брось, Ошончик, обойдется.

– Обходится редко.

Ошка купила ему мобильный телефон, как в прошлый его наезд – пейджер, который он тут же потерял.

– За счет фирмы, – небрежно бросила Ошка, когда он стал отнекиваться.

Мобильник был кстати, терять его Денис раздумал и быстро вошел во вкус непрерывной связи.

Черные Ошкины глаза все больше теплели. Они сидели в уютном ресторане, отделанном бамбуком. Кухня была японская – прихоть Богачева. О-Богачева-сан прихотям мужа потакала – в благодарность за полную свободу, которую он ей предоставил. Мужу она не изменяла. Зная Ошку, Денис об этом догадывался, но между ними была застарелая полоса невыясненных отношений, осложненная спонтанными часами близости. Инициатива всегда исходила от нее.

– Дэник, может, ты меня боишься? Ты ничего не бери в голову. Я ведь за Богачева вышла не из-за денег. Да у него и денег тогда не было. Мы, как ты видишь, даже из паршивого сто пятнадцатого так и не выбрались – правда, больше из-за привычки к насиженному месту.

Денис посмотрел на нее молча, но выразительно. После паузы все же сказал:

– Ты раньше про деньги так много не говорила.

– Времена были другие.

– Да не бывает других времен!

– Это ты говоришь по своей врожденной инертности. Тебя спасают только импульсы, они тебя выдергивают из рутины.

– Умная ты больно, Ошенька.

– Да уж Бог не обидел. Ты одного не понимаешь: чтобы делать деньги, нужен кураж.

– Кураж нужен во всем.

– Вот-вот.

Метрдотель несколько раз подходил к ним и смотрел выжидающе, подсылал сомелье, на которого они тоже не реагировали. Наконец они закрыли дебаты и углубились в меню. Несмотря на японский антураж, коронный корейский кимчи значился среди салатов на первом месте. Ошка не без подначки произносила:

– Ика сансэй?[25]

Денис мотнул головой.

– Соно моно? Дарума сарада?[26]

Салатов было великое множество. Испорченное на японский лад слово «салат» – пресловутое «сарада» портило ему аппетит, но он призвал на помощь весь свой юмор. От знаменитого мисо тоже категорически отказался. От соевых продуктов его мутило. Наконец Денис остановился на кимчи, закуске «Йокогама» и супе из морепродуктов. Ошка заказала себе сливовое вино, он ограничился минералкой.

– Японцы минералку не пьют, – запротестовала Ошка.

– Я за рулем.

– Брось темнить. Мы вызовем мою тачку.

Денис от выпивки отказался. Ему хотелось иметь свежие мозги. Принесли две бамбуковые ладьи с морепродуктами. Ошка тыкала пальчиком в свою (она значилась в меню как «Фукуока»):

– Тунец, лосось, осьминог.

Ладью «Йокогама» изрядно перегрузили.

– Окунь, тунец, лакедра, кальмар, креветка, осьминог, скумбрия, тобико, икра и роллы с тунцом, – скороговоркой оттараторила Ошка.

– И все это проделки Кима?

Она кивнула со смехом.

Ровно через две недели после первого визита Денис въехал во двор дома на Патриарших, в котором обитала Машка. Он припарковался возле невысокого, в три ступеньки, крыльца, ведущего в подъезд. Машке он за это время ни разу не позвонил. Загадал: «Если она сидит и ждет – тут же увезу с собой».

Машка сидела и ждала. Ни разу не высунула носа из квартиры. Сидела перед клеткой с Пипидой, оказавшейся презлобной птичкой, и без конца спрашивала:

– Скажи, Пипида, паршивка эдакая, он придет? Ну хоть позвонит?

В конце концов даже Петруша произнес с чувством новое в его репертуаре слово:

– Пар-р-шш-шивка!

Машка отворачивалась от Пипиды и ворковала с сидящим у нее на голове говоруном:

– Хор-роший, хор-роший! Ты мой единственный!

Бориславе она, не выдержав, позвонила сама.

– Денис? – переспросила Борислава. – Нет, не появлялся. Такого уговору не было. И не звонил пока.

– Почему – пока?

– Что-то странная ты какая-то, Машка. Лучше объясни, что происходит, – потребовала Борислава.

– Не сейчас. Обязательно объясню, – пообещала Машка.

Бориславе в тот момент было не до нее. Она в очередной раз выясняла отношения со своим лицедеем, завалившим накануне спектакль на выезде. Спектакль был старый, половину которого ее благоверный вообще сидел внутри чучела медведя. То ли он из чучела вывалился, то ли стол в охотничьем зале перевернул, – словом, его с гастролей сняли. И песенка его была спета. Борислава окончательно разуверилась в своем артисте и категорически отказывалась улаживать его дела.

Машкино вранье не выходило у нее из головы. Какую роль играла в этом Софья? Что за сговор был между ними? Борислава пыталась дозвониться подруге во Владивосток, но никак не могла приноровиться к семичасовой разнице во времени. Несколько раз звонила – и все невпопад. Голос мужа оторвал ее от разговора с Машкой. «Сейчас опять начнется», – устало подумала Борислава и положила трубку. Весь следующий день ей было ни до кого, а потом Машка исчезла.

Звонок в Машкину дверь прозвучал громко и требовательно. Она вскрикнула и помчалась по коридору, испугав Петрушу, в панике покинувшего свой пост у нее на голове. По дороге Машка закрыла дверь в мастерскую, где на мольберте стоял почти законченный портрет Дениса.

– Собирайся, – с порога сказал он. – Поедем ко мне.

– А Петруша с Пипидой?

– Довезем. Собирай свои манатки.

– Я что, жить к тебе еду?

– У тебя есть выбор?

– Нет, – сказала Машка.

И это была чистая правда.