Тиё почти не спала в эту ночь. Она вообще привыкла спать урывками. Тиё – хорошая сиделка, а хорошая сиделка должна быть незаметной и тихой. Ее как бы нет, она здесь только для того, чтобы вовремя прийти на помощь. Она знала, что Дэн лежит без сна, опутанный множеством мыслей. Иногда эти мысли касались Тиё, но ее не радовали их прикосновения. Он заснул, дыхание его не сделалось ровным – куда-то бежал во сне, преодолевая преграды. Дэн повернулся в ее сторону, его руки сейчас притянут ее к себе, но она не хочет, чтобы он проснулся, откатывается к краю футона, затаившись. Сэнсэй говорит на своем языке. Во сне он всегда бормочет русские слова. Если бы он говорил по-английски, как всегда говорит с ней наяву, она все равно бы его не поняла, потому что у сновидений – особый язык. «Софья, Софья», – бормочет Дэн. Тиё знает, что «Софья» – взрослое имя Сони, девочки, оставшейся в Moscow. Почему он дал своей дочери имя знаменитой русской гейши для постели, этой несчастной Sonia Marmeladoff? Нет, так не говорят с маленькой дочуркой – требовательно, с мужским нажимом: «Sofia, Sofia». Он как-то спросил у Тиё, что это за трава «скажи-имя». И она тогда поняла, что русские тоже по-своему мудрят с именами. «Нет, – не согласился Дэн, – русские не до такой степени скрытничают, как японцы. До большевиков имя давал поп при крещении. Теперь многие вернулись к прежнему». Дэн не мог вспомнить, как по-английски «священник», несколько раз повторил русское слово «поп» – Тиё запомнила. Она сказала Дэну, что японские невесты открывают свое имя жениху только перед свадьбой, а траву «скажи-имя» кладут в любовный напиток. Заслышав слово «свадьба», Дэн тут же прекратил расспросы. Тиё отличалась понятливостью. Она уяснила, что русские крестятся, чтобы получить ангела-хранителя. И ангелом-хранителем дочери Дэна была не знаменитая гейша для постели, а та неведомая Sofia, которую он так упорно окликал во сне. И тщетны были все ее попытки затащить Дэна в свой придуманный мирок, столь далекий от действительности.

Тиё бесшумно поднялась. Она всегда вставала раньше Дэна. Не могла же она себе позволить прихорашиваться при нем. Каждое утро она делала точечный массаж шиацу. Единственное умение, подсмотренное у матери. Веками проверенная практика, в которую Тиё фанатично верила. Массаж лица предотвращал будущие морщины. Она манипулировала обеими руками, нажимая сначала на четыре точки выше глаз и по бокам глазных впадин, потом нащупывала по точке под каждым глазом. Дальше пальцы двигались веерообразно по направлению к ушам. От грядущих морщин на лбу она избавлялась, найдя нужную точку и массируя лоб по вертикали, снова возвращалась к ушам, делая вокруг несколько волнистых движений. Она избавлялась от несуществующих морщин у рта и на шее, а потом долго сидела перед зеркалом, пристально изучая результаты своих усилий.

По утрам она принимала специфические таблетки, без которых никакая сила не могла ее заставить воспользоваться унитазом. Дэн, как-то застав ее заглатывающей «антиароматин», спросил: «Ты принимаешь противозачаточные пилюли?»

Тиё пришлось кивнуть. Не могла же она ему прямо сказать, что ее физиологические выделения не должны пахнуть тем, чем они пахнут по своей природе. Но рассказала ему в назидание весьма древнюю историю про о-мару, то есть, попросту говоря, про ночной горшок.

…У прекрасных дам древности о-мару представляли собой изящные, плотно закрывающиеся шкатулки. Некий господин, считая свою даму эфирным созданием, решил похитить у нее сосуд, заглянуть в святая святых, понюхать, чем это пахнет, – словом, убедиться, что она простая смертная. Он подстерег молоденькую служанку, которая обычно опорожняла сокровенную емкость. Миловидная девчушка в красно-лиловом кимоно несла о-мару, завернутое в полотно цвета гвоздики, а сама прикрывалась пунцовым веером. Кавалер выскочил из засады, перепугав несчастную девицу, выхватил у нее о-мару и был таков. Укрывая добычу рукавом кимоно, похититель вернулся домой. Он поставил перед собой это сокровище из лака маки-э – резного узорного лака с золотым рисунком. Подумать только, эта вещь принадлежала красавице, которую он боготворил! Кавалер снова взял шкатулку в руки, поболтал над ухом, прикинул на вес – убедился, что ему досталась емкость со всем содержимым. Он набрал побольше воздуха в легкие и осторожным движением поднял крышку. Внутри была жидкость, в ней плавало нечто коричневатое. Похититель потянул носом – в ноздри ударил терпкий запах гвоздики. Кавалер отважился подцепить на палочку кусочек непонятного вещества и поднес ее к носу. Он узнал запах благовоний куробо, смесь, состоящую из аквиларии, гвоздики, раковины, сандала и мускуса. И окончательно убедился, что дама – неземное существо. Он чуть не спятил от желания обладать этой феей. Но любознательность победила. Он занялся исследованием и для начала опасливо отхлебнул глоток ароматной жидкости. Она, по счастью, оказалась всего лишь терпким соком гвоздики. Тогда он отважился положить на язык кусочек твердого вещества и почувствовал его горьковато-сладкий вкус. Он еще раз продегустировал все содержимое о-мару и пришел к выводу, что емкость, без всякого сомненья, наполнили соком гвоздики, имитируя известную жидкую субстанцию, твердую – изготовили из батата и благовоний, настоянных на соке подснежника. Затем веществу придали нужную форму и опустили в горшок.

Хоть кавалер и понял, что его провели, но к даме проникся еще большим восхищением. Скорей всего, до ее ушей заблаговременно дошло, что он замыслил. Он ведь болтал об этом направо и налево. Вот красавица и приняла меры. Как-никак она даже в таком рискованном деле сумела очаровать мужчину.

Денис любил болтовню Тиё, столь далекую от его реальности. Именно за ее далекость. Когда он пришел в себя после автоаварии, унесшей жизнь Кима, Тиё уже сидела возле его постели. Он был окружен немыслимым количеством медицинской аппаратуры, присоединенной к нему множеством щупалец. Он еще не знал, что вышел из комы.

«Объявилась О-сан и взяла меня в оборот», – с грустной обреченностью объяснила Тиё свое появление.

После смерти отца она жила, почти не рассуждая. Сделала все, что предписано обычаем, хотя за нарушение обычаев осудить ее было решительно некому. Предаваться своим чувствам мешал безотчетный страх. И Тиё зажила рутинной жизнью одинокого существа, которому надо было зарабатывать себе на хлеб. В этой жизни не было места бесплодному копанию в прошлом, но и будущее особенно не обнадеживало.

О-сан нагрянула подобно тайфуну. Она поселилась в европейской половине квартиры погибшего племянника. Первый раз Тиё появилась там из чистого любопытства, не догадываясь ни о планах кореянки, ни о видах на нее. Японских комнат было две, с раздвижными стенами и прочими атрибутами традиционного жилища. В дальней еще недавно обитал Денис, в проходной – висел на стене алтарь. О-сан поместила здесь урну с прахом покойного. Тиё поежилась. По древнему поверью, теперь покойник может сделать квартиру своим постоянным пристанищем и станет вмешиваться в дела ее обитателей… Вслух Тиё, конечно, ничего не сказала. Рядом с урной О-сан поставила крошечную, высотой не больше тридцати сантиметров, печально изогнутую сосну. Она знала, как любил внук островные сосны. У него в кабинете, где теперь ей пришлось разместиться на необъятном кожаном диване, был устроен уголок бонсай. О-сан японскую обстановку не любила. Только одинокая крошечная сосна соответствовала теперешнему настрою много повидавшей женщины. Несправедливо было обрывать молодую жизнь. Противоестественно заставлять лес расти на подносе. Со многим приходится смириться. В этом Тиё была с ней совершенно согласна.

Дениса О отыскала в частной клинике, в палате люкс, куда больных принимают без страховки и без лишних разговоров. Тиё прикомандировали к Денису за особо оговоренную плату, избавив на время от большинства ее обычных многочисленных обязанностей. Теперь не надо было ходить по палатам, ставя и собирая градусники, подшивать истории болезни, выводить кисточкой фамилии пациентов на дверных табличках и делать еще массу мелких рутинных вещей, незаметно отнимавших силы. Для клиники отсутствие на обычном месте такого необходимого звена, как Тиё, было весьма ощутимо. Особенно, конечно, был недоволен врач, с которым по сложившемуся порядку обычно дежурила Тиё. При ней можно было соснуть и даже отлучиться в соседний бар, если была назначена короткая встреча, которую нельзя перенести или отложить. Тиё никогда не задавала ненужных вопросов. Тиё не имела привычки обсуждать с другими медсестрами достоинства и недостатки старших коллег. Душа Тиё казалась тихим омутом, дорога к которому не лежала на виду. Впрочем, порой было заметно, что она не страшится ответственности и способна принимать самостоятельные решения. Ни одна медсестра, кроме Тиё, ни за что не дотронулась бы до тревожной красной упаковки, чтобы в отсутствие дежурного врача дать пациенту необходимую дозу, о которой тот просто забыл распорядиться второпях.

Больных в клинике было немного, потому что здесь не держали общих палат. Когда социальных больных привозила неотложка, их помещали в палаты второго класса.

Клинику недавно купил бывший хирург и теперь отправлял в ней должность главного врача. Начинал он свою карьеру скромно в большой старой больнице, был замечен как блестящий специалист своего дела, женился на богатой вдове бывшего владельца и сам стал хозяином. Та больница давно устарела, закрыть ее для модернизации он пока не решался. Теперь, в случае необходимости, у него под рукой были специалисты высшего класса и оборудование по последнему слову науки. Сам он в старом здании бывал редко, его раздражали обшарпанные кабинеты и многолюдные палаты. Люксов там не держали.

Проходя по уютным холлам вполне отвечающего его запросам учреждения, главврач с досадой прислушивался к каждому шороху, доносившемуся из палат второго класса. За лечение социальных больных клиника недополучала с каждого задержавшегося пациента десятки тысяч иен, которые могли бы заплатить состоятельные клиенты. Он ворчал, что медицинский бизнес – неприбыльное дело. «Мы лечим больных, не зная, где они живут, работают и чем будут нам платить». Модернизацию старой больницы это не приближало.

Денис не был нежелательным пациентом. Крупный задаток, который внесла в счет лечения его фирма, произвел нужное впечатление, а старшая медсестра произнесла свою коронную фразу: «Ну что ж, в наши дни без задатка даже квартиру невозможно нанять».

Найдя Дениса, старшая О водворилась в палате для сиделки. В ней оказалась двухъярусная койка и все необходимое, чтобы подбодрить себя чаем или несложной едой. Ночевать одной в квартире племянника ей не хотелось, так что теперь Тиё приходилось мириться с недреманным оком решительной кореянки. Девушка уступила ей нижний ярус. Здесь она отдыхала в те редкие минуты, когда можно было обойтись без нее. Тогда Тиё задергивала постель шторкой и тихо лежала в своей любимой позе, вытянув по швам руки.

О-сан шторкой не закрывалась, спала на боку, чтобы не храпеть. Тиё приходилось обнажаться в ее присутствии, потому что халатики, которые она привыкла ежедневно менять, она надевала на голое тело. Тиё ловила на себе ощупывающий взгляд О-сан. Поведение и наружность Тиё были выше всяких похвал. О-сан сообразила это быстро. Она, не наводя особых справок и не расспрашивая Тиё, была уверена, что в настоящее время у красавицы нет ни любовника, ни покровителя. У нее нет в Токио родных, и она постоянно живет в общежитии при старой клинике вместе с младшим медперсоналом и шоферами. О-сан выудила это косвенным путем из ночных разговоров с Тиё за чашкой чая, а иногда и рюмкой водки. Водку Тиё безропотно пригубляла, не выражая ни удовольствия, ни отвращения. В этом была вся Тиё. Вглядываясь в отрешенное кукольное личико медицинской сестрицы, опытная женщина видела, что та уже успела кое-что пережить, но никогда не признается ни в чем по собственной воле.

– Ты специально мажешь соски, чтобы они были розовыми? Я видела крем у тебя в тумбочке, – невозмутимо могла сказать О-сан застигнутой врасплох девушке.

Тиё молчала.

На предложение кореянки оставить работу, когда Дениса будут выписывать из больницы, чтобы ухаживать за ним дома, Тиё поначалу ответила решительным отказом. О-сан выждала требуемую паузу, а потом между делом пояснила, что речь идет о том, чтобы поселиться в бывшей квартире Кима, которая останется за фирмой. О сказала, что оплата содержания квартиры и нужд Тиё предполагалась более чем щедрой. А от девушки требовалось изредка принять приезжего представителя фирмы и обеспечить его досуг. Тиё покраснела от досады. Жить в хорошей квартире было ее заветной мечтой. Она уже три года ютилась в общежитии, населенном шоферами.

– Но я не училась в школе гейш, – сказала Тиё, не зная, как пойти на попятный.

О засмеялась.

– Никто тебе не предлагает бренчать на этом кошачьем сямисэне! И ублажать в постели наших молодцев я тебя не подряжаю. Уж поверь, что такое гейша – мне известно.

О видела, что Тиё готова согласиться, и решила подсластить пилюлю:

– Ты, девочка, слишком хороша, чтобы попусту себя тратить.

О гейшах кореянка кое-что действительно знала, но считала, что этот институт давно выродился, и гейши от гейш для постели отличаются только ценой – как содержанки от уличных проституток. С Тиё она эти тонкости обсуждать не стала. К соглашению они все-таки пришли и сочли нужным друг другу о себе порассказать. За достоверностью ни та ни другая не гналась.

По версии Тиё – она родилась в Сендае, на ровной низине между горами и Тихим океаном. Через город течет река Хиросэ, та самая, известная в Японии река, в верховьях которой берут чистейшую воду для производства японского виски (Тиё взяла в руки бутылку, к которой они только что скромно приступили).

О-сан мысленно похвалила себя за то, что не успела обругать напиток, разбавленный сендайской водицей. Тиё принесла напиток по просьбе кореянки, когда у той закончилось спиртное. Хорошо хоть не саке.

В Сендае кореянка бывала не раз, посещала российское торговое представительство, семейную фирму и соплеменников. Местные деликатесы, которыми так гордятся сендайцы, не произвели на нее ни малейшего впечатления, но, как советовали местные корейцы, она привезла вакуумные пакеты с рыбной колбасой в Корсаков – в качестве сувениров родне. Почтенная госпожа даже доехала на машине до вулкана Дзао, чтобы не разочаровывать друзей. Только о причудливо изогнутых соснах на многочисленных тамошних островках О-сан вспоминала со всей доступной ей нежностью. Ветер, дожди и волны трудились там самозабвенно. «Вот и меня крутило-мотало на славу, – мысленно прибавила она, привычно потирая занывшую поясницу. – Об этом Тиё знать не надо. Пусть себе щебечет».

У отца Тиё была ветеринарная лечебница, и до смерти матери они жили втроем в домике под высоким деревом, ветки которого по-разному шептались в каждое время года. Дерево называлось «дзельква пильчатая», по праздникам отец и Тиё развешивали на ветках цветные фонарики. Зимой деревья в городе украшали тысячами крошечных лампочек, это было главное зимнее зрелище, и называлось оно «Звездное сияние».

Кореянка могла почерпнуть это из любого рекламного проспекта, как и описание новогоднего костра, в котором горят ветки сосны и стебли бамбука. «Хорошая привычка – сразу избавляться от праздничного мусора», – не могла не отметить Почтенная госпожа, вспомнив родную посленовогоднюю картину: облезлые елки с обрывками мишуры, торчащие в снегу возле каждой помойки. Хмыкнула, представив себе развлечение, придуманное много лет назад изготовителями саке: участники в голом виде идут в храм с колокольчиками в руках, должно быть, чтобы умилостивить бога саке.

Серебряный голосок Тиё звенел свое: «Колокольчики звучали волшебно и обещали счастье. Счастья в любви можно было попросить у Небесной Ткачихи».

Но Тиё его так и не досталось. Наверное, она плохо просила, а ее кисть не отличалась изяществом, когда она выводила иероглифы на продолговатых листочках васи, шепча заветные желания. Мать умерла. Тиё было всего десять лет. Отец впал в депрессию, запил, растерял клиентов. Продал дом и лечебницу. Домик был совсем крошечный, довоенной постройки, жизнь из него ушла вместе с матерью. Отец повез Тиё в Токио. Она поступила в женский университет – не по склонности, по желанию отца. Отец долго не мог найти работу, потом заболел и умер, а Тиё стала медсестрой. Она поселилась в общежитии при старой клинике, где жили шоферы, несколько служащих из бухгалтерии и молодые медсестры. Медсестры помещались в отдельном крыле, у Тиё была комната в четыре татами, пришедшая в запустение при предшественнице, удачно, несмотря на природную лень, вышедшей замуж за плененного ее ленивыми формами бизнесмена. Тиё пришлось повозиться, прежде чем дерево и стекло в ее комнатушке первозданно заблестели, отполированные испытанным старым способом. Особенно перед праздниками принято наводить полный блеск. После Нового года обычные будни начинаются поздно. Обитатели общежития отправляются на вакации к родным очагам. Тиё ехать было некуда. Она оставалась в общежитии одна. В первую же зиму ее изнасиловал шофер главврача.

Рассказ Тиё отличается подробностями, правдоподобен и рассчитан на то, чтобы вызвать сочувствие. Кореянку разжалобить было трудно. Прошлое Тиё, что бы оно ни содержало, не безоблачно. Но в настоящем она плавала как рыба в воде, а будущее могла выбрать сама. И выбор у нее был. А пока она затаилась на нужной глубине, сложив свои хорошенькие плавники.

Не все принято говорить вслух. Тиё мысленно отодвигалась от любого собеседника, пытавшегося докопаться до ее сути. Она слишком хорошо знала, как важно сохранить лицо. Ветеринаром был ее отчим, молодой муж рано умершей матери. Зачем кому-то знать, что Тиё никогда не видела родного отца? Растревоженная память воскресила старый, обросший пристройками дом на берегу реки, в котором она родилась. Здесь мама вывешивала под навесом детские вещички Тиё и смотрела на реку. К ней вели замшелые камни. Старое дерево обнимало два рядом стоящих дома. Теперь нет на берегу ни мамы, ни домишек. И даже у старой дзельквы завелась какая-то хворь. Ее спилил сосед-бакалейщик. Дом его был в два этажа, в нем помещался и магазинчик. Здесь Тиё частенько покупала себе нехитрые сладости. Детство – это вкус дагаси[23] на палочке. Это бамбуковые решетки на окнах и закопченные раздвижные двери, которые у мамы уже не было сил полировать с прежним рвением.

Детство кончилось на куче рисовой соломы, настилавшей пол деревянной пристройки за домом. Здесь щенилась белая собака бакалейщика, бесплатная «пациентка» отчима. Собака была его любимицей, он проводил вязку, возился со щенками, словно они были его родными детьми. Тиё горько усмехнулась. На охапке соломы отчим сделал с ней то, для чего приводили кобеля к белой собаке бакалейщика. А Тиё еще не знала даже про облака, заслоняющие луну… Когда отчим отпустил ее, прижав белое полотенце к окровавленной ракушке Тиё, на которой едва пробивалось несколько черных волосков, она подумала, что это было наказание. За что он поступил с ней, как с собакой? Что она сделала?

Мать уже не вставала с постели. Отчим самоотверженно ухаживал за женой, не спал ночами. Иногда он нанимал такси и возил ее к дорогим докторам. Мать похудела и лежала с заострившимся носом, похожая на труп. Но труп громко выл и стонал от боли. Отчим делал ей уколы, и она засыпала. С обезумевшим лицом он набрасывался на Тиё и снова наказывал ее. Но Тиё уже не было больно, и она привыкла к тому, что он вымещает на ней какую-то непонятную мужскую досаду. Ведь не Тиё же была причиной материнской болезни. Не она привязала его к угасающему у них на глазах существу, которое как бы уже и не было его женой. Тиё ждала, что как только мать уснет навсегда, отчим успокоится и перестанет ее терзать.

В те дни, когда смерть пришла в дом, Тиё обнаружила у себя облака, застилающие луну. Она разрезала на куски полотенце и подкладывала его между ног, как это сделал отчим, когда в первый раз накинулся на нее. Она не испугалась крови, потому что уже слышала кое-что об этом от подруг в школе. Отчим давал ей деньги на мороженое, и Тиё надеялась, что в следующий раз купит предметы гигиены и спрячет их от него. Про перемены в организме Тиё отчим, поглощенный последними хлопотами, вовремя не узнал, а Тиё, по наивности озабоченная лишь борьбой с неприятными ощущениями и дурным запахом, радовалась, что неприятности не повторились. Когда отчим спохватился, дитя уже шевелилось в утробе Тиё. Он забрал ее из школы и объяснил, что переезжает с дочерью в Токио. Когда это действительно произошло, от прежней Тиё не осталось и помину. Она вспомнила, как билась в руках отчима на столе, к которому он привязывал животных для стерилизации, а потом, когда начались схватки, вызванные сделанной инъекцией, корчилась на охапке рисовой соломы в проклятой пристройке. Ее руки теребили соломенный жгут, а потом она сама заткнула им свой рот, боясь закричать или завыть. Отчим пришел, когда все было кончено. Тиё лежала, боясь пошевелиться, а в ногах у нее застыл неподвижный комок. Но ей все казалось, что он живой, и слышался звук, похожий на писк новорожденного щенка. Отчим выслушал ее бессвязные слова, потом выдавил не вышедший послед, причинив Тиё нестерпимую боль. Тиё кусала жгут, уже красный от крови. Несколько дней она не говорила ни слова и отталкивала еду. Но отчим пригрозил ей. И Тиё смирилась.

Старшая О разговорилась охотно. Когда она предполагала, что болтовня не будет иметь никаких последствий, фантазиям ее не было предела. На сей раз она вообразила, что родилась на корейском острове Чечжудо, а юность провела в Осаке. Идея ей очень понравилась. Остров был большой и красивый, и на нем явно нашлось бы место для корейской семьи, промышляющей добычей морского моллюска. Морские ушки и трубачи – доходный промысел, когда имеешь собственную лодку и сноровку. Чечжудо в ту пору, когда на нем родилась девочка О, явно не был «маленькими Гавайями», а о том, что от него будет всего час лёта до Сеула, никто и не помышлял. В ее рассказе не возникнут ни вулканический ландшафт, ни роскошь субтропиков, ни песчаные пляжи и водопады. Она появится на свет в фанзе под соломенной крышей у немощеной дороги с плакучими ивами по обочинам. Дорога идет к морю от красноватых лысых гор, а на высоком дереве над крышей каждый год появляются аисты.

Тиё не надо знать, что при рождении советской девочке по фамилии О дали имя Марина и без всяких обрядов зарегистрировали в советском ЗАГСе.

Мирную картину на Чечжудо нарушали сильные ветры, которые имеют привычку носиться над островом. В сентябре соленый северный ветер летит от японского острова Камино-сима в сторону Корейского пролива, люто расшвыривает по небу тучи, поднимает волны, досаждает крестьянам и рыбакам. Южный ветер – ласковый, он прилетает в июне и гуляет все лето, нежа и одаряя прохладой.

Тиё не перебивает О-сан, не говорит, что ее ужасное наречие сусу даже отдаленно не напоминает осакский диалект. Почтенная госпожа говорит по-японски, как говорят необразованные крестьянки из северной Японии, но что из того?

Родители О нелегально добирались до цусимского рыбачьего острова Симоно-сима. Каждый сезон они селились под крышей одинокой вдовы-японки, у которой жестокий промысел моллюсков отнял всю семью. Сезон длился с весны до осени. Всякий божий день отец и мать выходили в море. Мать надевала на ноги тяжелые водолазные ботинки на свинцовой подошве, которым завидовали японские ныряльщицы. У японок в ту пору и в помине не было водолазного снаряжения, они, как в стародавние времена, опускались в пучину в узких набедренных повязках и шарили по рифам, отдирая маленькими баграми морские ушки. Они провожали удачливую кореянку недобрым взглядом, но тут же забывали о ней, спеша собрать свой скудный урожай. Когда плетенка матери доверху наполнялась ушками и трубачами, она дергала сигнальный трос, и отец, упершись ногами в дно лодки, вытаскивал ее на поверхность. Отец и мать целые дни проводили возле рифов, а девочка О вертелась около старухи-японки, мешая корейские и японские слова. В рыбачьей деревне родители жили мирно, занятые своим нелегким промыслом.

Страсти кипели на Чечжудо. Как все ныряльщицы, мать рано начала стареть. Она ревновала отца к дочери соседа, которая уже побывала замужем, но вернулась из Сеула под соломенную родительскую крышу. На Чечжудо работы у отца и матери не было, и в ожидании грядущего сезона отец пил и заглядывался на красивую соседку, а мать, измученная ревностью и злобой, стремительно превращалась в старуху. Их единственной дочери с самого раннего возраста перепало немало тумаков и зуботычин с обеих сторон.

Тиё отметила про себя, что О-сан как-то забыла, что была младшей дочерью в необъятной семье и двоюродной бабкой Кима. Его Тиё не видела живым, но была уверена, что этот мертвец, с прахом которого бабка обращалась так своевольно, еще повернет ее судьбу в неведомую сторону.

Живя под чужой кровлей в японской рыбацкой деревне, родители О полгода трудились от зари до зари. Когда они впервые приткнулись к этому берегу, О-сан не знала.

– Не знаю, не буду врать, – сказала она веско.

– О-сан, похоже, что это могло произойти после войны, – попыталась проявить осведомленность в этих делах Тиё, на самом деле просто решив на всякий случай поддакнуть старухе.

– Ну нет, – с сомнением протянула О, туго соображая. – Я родилась до войны… Незадолго до войны, – поправилась она недовольно. – Едва отняв меня от груди, мать отправилась с отцом на сезонный лов, а помеху оставила у свекрови в Пусане. Без сомнения, они купили первоклассную по тем временам лодку и начали свой промысел еще до войны. Потом, несмотря на протесты отца, мать всегда таскала меня с собой. – О произнесла это с чувством прочно засевшей в ней досады, пережившей родителей.

Тиё решила, что больше не откроет рта. Рассказ Почтенной госпожи без задержек покатился вперед. Она уже сама верила в то, о чем говорила.

…В японских семьях было мало мужчин, время, подобно цунами, сметало их с островов. Война оказалась страшней, чем цунами. А корейская добытчица щеголяла водолазным снаряжением с воздушным компрессором, стоившим тысячи иен. В резиновом водолазном костюме она была гораздо менее уязвима, ее не пробирал холод конца сезона, когда добыча не отпускала ныряльщиц на берег. Моллюски-трубачи дразнили продрогших ловчих, устало орудовавших баграми, напоследок скапливаясь на рифах и покачивая островерхими макушками. Они словно совершали прощальный ритуальный танец среди колышущихся водорослей.

Отцу тоже хватало работы. Ведь он оставался в лодке один, и ему нужно было удерживать ее и при этом регулировать подачу воздуха из компрессора. В его руках была жизнь матери, подававшей ему сигналы из своей пучины. Кто знает, может быть, японские охотницы за моллюсками, заглядываясь на статного корейского сэндо, мечтали о другой охоте и призывали морскую нечисть вредить его нелюбимой жене.

Тиё напряглась, ожидая развязки. Она не сомневалась в том, что родители О не дожили до благополучной старости. Почему она так решила, Тиё не могла бы объяснить. Впрочем, Почтенная госпожа любила повторять, что свое благополучие создала собственными руками.

Картина смерти матери О и ее похорон в морских глубинах не заставила себя ждать. Лицо О-сан при этом не выглядело скорбным. Она, похоже, была убеждена, что ее мать погубила зависть японских ныряльщиц и тайное желание отца соединиться с распутной дочерью соседа-корейца. И на ее лице читалось презрение к превратностям судьбы и застарелое нежелание с ними считаться. Зависть и распутство встречаются в жизни на каждом шагу, и никакого преимущества тем, кто не завидует и не распутничает, жизнь не дает.

Мать О погибла в сентябре, в конце сезона ловли моллюсков, когда начинает налетать северный ветер. Он поднимает на море волны, а в морской глубине то и дело меняются течения, и орудовать багром надо против них. С утра мать отдирала от подводных скал морские ушки, а потом наткнулась на огромную колонию трубачей. Отец, глядя на обильный утренний улов, укрывающий лодочный настил, крякал от удовольствия, предвкушая хорошую выручку. А море тем временем ходило ходуном.

Уже близился час обеда, в желудке у отца урчало. Обычно они обедали вдвоем прямо в лодке, но сигнала к подъему все не поступало. Лесенку, по которой мать поднималась на борт, мотало туда-сюда. Отец по пузырькам на воде пытался определить, где так надолго застряла мать. «Наверное, опять напала на скопище этих тварей и не может оторваться», – так думал отец, зная охотничий азарт матери. Ни сигнала, ни признаков ее присутствия по-прежнему не было видно. Так прошло часа четыре. Вдруг конец как-то необычно задергался, но вскоре вытянулся во всю длину и уже больше не подавал признаков жизни. Отец знал: если мать не сможет сама двигаться, у него не будет возможности одновременно тащить ее из воды и регулировать подачу воздуха из компрессора. Выходя в море вдвоем, оба прекрасно понимали, как они бессильны перед стихией. Но год за годом шли на риск, обманывая себя. А в тот последний сезон между ними уже не было ни любви, ни согласия.

О-сан помнила, как отец поздно ночью сидел с вдовой-японкой у остывшей жаровни и рассказывал ей, как погибла его жена. Шланг подачи воздуха выглядел как вспоротый ножом, а нож, который она всегда брала с собой под воду, бесследно исчез. Отец, услышав, как завозилась на своей постели дочь, окликнул ее. Но О притворилась спящей.

Тело матери все еще лежало в лодке, укрытое брезентом. Отец и вдова принесли мать, и японка, как думала тогда О-сан, колдовала над ней, готовя к переходу в другой мир. Мать была одета и причесана на японский лад, а потом ее завернули в новый кусок парусины и обвязали веревками. Веревки вязал морским узлом отец. Потом они вдвоем унесли тело матери из дома и вернулись только под утро. От японки О-сан знала, что могилой матери стало море. Теперь, наверное, даже скелет рассыпался под тяжестью двух тяжелых валунов, которые повлекли ее в пучину. То, что осталось от матери, лежит где-то под рифом среди раковин погибших моллюсков. У охотницы и ее добычи – одна судьба. В сентябре без конца меняются подводные течения. Водоросли совершают ритуальные танцы на подводном кладбище.

Девочка Помеха выросла без матери и теперь сама уже – старуха. «Какая душа в три года, такая она и в сто», – вспомнилась Тиё старая пословица. Вслух она, не удержавшись, сказала:

– Простите, О-сан, но у меня сложилось впечатление, что ваша мама сама ушла из жизни…

Почтенная госпожа промолчала и уже без особой охоты, выдержав долгую паузу, собралась продолжать. Но тут Тиё пробормотала, что наступило время проверить приборы, и упорхнула к Денису.

Продолжение могло быть только одно. Полиции изрядно надоели эти чужаки, облюбовавшие цусимские берега, эти корейцы, с которыми вечно что-то случается. Никто, конечно, не хватился безродной нездешней ныряльщицы.

Был конец сезона, отец так или иначе отбыл бы восвояси. Взял он с собой маленькую девочку? Оставил ее на попечении одинокой японки, привязавшейся к ребенку? Женился на распутной молодой соседке – там, у себя, возле красноватых лысых гор?..

Тиё не сомневалась, что поступила правильно, приняв предложение О-сан. Главврач, услышав о ее решении от старшей медсестры, вызвал Тиё к себе. Узнав, что она твердо решила изменить свою жизнь, неожиданно сказал:

– Что ж, Тиё-сан, я не сомневался, что это произойдет. Ты и так слишком долго притворялась залежалым товаром третьей птичьей ярмарки!

Потом он встал из-за стола и подошел к стоявшей в растерянности Тиё, прижался к ней всем телом, так, что тугая голова угря, казалось, вот-вот просунется в створки ее ракушки. Потом он потерся грудью о ее набухшие соски, проступившие сквозь тонкую ткань халатика, и оттолкнул Тиё от себя.

– С деньгами и в аду не пропадешь, – отступая к двери, пробормотала она любимую поговорку хозяина.

Но серебро ее голоса, казалось, соприкасалось лишь с оболочкой, а не с грубой сутью присловья.

– Ущипни себя и узнаешь, больно ли другому, – ответил он ей иносказаньем на иносказанье.

Тиё поняла, что он не сердится. «Вдова, на которой он женился, на пятнадцать лет старше… Но сколько лет ему ждать свободы? Впрочем, сенсей всегда найдет под любым рифом ямку для своего угря, тут старуха ему не помеха».

– Тиё-сан, ты можешь вернуться, когда захочешь, – сказал главврач, когда Тиё была уже в дверях.

Тиё оторвалась от своих дум и прислушалась. В туалете спустили воду. Дэн никогда не пользовался ее журчалкой. После гулкого звука смыва послышался шум воды, хлещущей из открытого крана. Сейчас Дэн, как всегда, зальет всю ванную водой. Тиё вышла из кухни, где уже все было подготовлено для обычного завтрака Дэна, даже три ложки растворимого кофе и кусочек сахара лежали на дне большой керамической кружки, которую он, похоже, всегда возил с собой. Это была русская кружка, белая, расписанная растительным кобальтовым узором, в центре которого было выведено имя Дэна по-русски. Немного сбоку, нанесенная гравером, стояла дата, а под ней – короткая изящная надпись серебром. Тиё заметила едва заметную трещинку, обозначившуюся возле ручки и добежавшую до ободка кружки, и сказала Дэну, что наливать кипяток опасно, кружка может треснуть глубже и развалиться. Дэн рассмеялся и молча указал пальцем на число и месяц. Это были число и месяц автомобильной катастрофы, в которую попали Дэн и Ким. Потом Тиё узнала, что в этот день ее подопечный родился на свет. В день рождения он потерял друга и чуть было не отправился следом. Серебряную надпись рожденный заново Дэн Тиё не перевел.

Она поджарила бекон, залила его двумя яйцами, посолила желтки, чуть-чуть присыпав их черным перцем, достала из холодильника кирпич хлеба, испеченный на русском судне, хозяином которого был Дэн. Хлеб привозили русские моряки, навещавшие этот дом. Тиё помнит первое их вторжение, подобное налетевшему тайфуну. Их было четверо, молодых, незнакомых с дезодорантами парней. От них несло морем, здоровьем и мужской силой, требующей лучшего применения. Дэн еще почти не выходил из дома, лежал на диване в гостиной Кима и читал русские книжки. Открыла им Тиё и поспешно удалилась к себе. За весь вечер о ней не вспомнили. Русские парни сами хозяйничали на кухне, открывали консервы, откупоривали бутылки с русской водкой, варили лапшу, заправляя ее залитой смальцем консервированной свининой. Остатки этого блюда следующим утром с удовольствием доедал Дэн, а Тиё не решилась попробовать. Она вытирала насухо тарелки и бокалы после вчерашней трапезы, а Дэн пытался объяснить ей, что эта разновидность флотского харча вызвала в нем ностальгические чувства. Конечно, это не классические макароны по-флотски, но все-таки обжаренный в смальце лук, перемешанный с тушенкой и лапшой, всё это, сдобренное черным молотым перцем, – настоящая мужская еда для таких, как он, бичей. И брезговать ею – грех. Тиё соглашалась, половины не понимая из того, что говорил ей Дэн, складывала в пакет для мусора опустошенные банки из-под сайры, красной икры и дальневосточного лосося. Все это, она знала, добыто возле Курил.

– Консервы делали на наших Северных территориях? – спросила Тиё, а Дэн нахмурился и отложил в сторону вилку.

Дома он никогда не ел палочками даже японскую еду. Тиё ретировалась из кухни и принялась за уборку гостиной, где ночевали как попало непритязательные русские. На рассвете они дружно поднялись и помчались на синкансэн, чтобы через пару часов оказаться на своем судне, стоящем у причала в сендайском порту.

Вот уже несколько недель никто не звонит и не приезжает к Дэну. Тиё догадывалась, что он обдумывает что-то очень важное для себя. Лежит на диване, уставившись в одну точку. Или, вызвав такси, надолго уезжает куда-то, ничего не сказав Тиё. Все чаще ему хочется остаться одному, не выходя из дома. Тогда он дает ей деньги, говорит:

– Что тебе сидеть взаперти? Походи по магазинам, купи себе что-нибудь. Выбери колечко, сережки. Что вы, девушки, любите? Я, честное слово, не знаю. Если этого мало, я добавлю.

– Нет, – отвечала Тиё, – денег много.

– Нарядись, зайди в кафе. Мороженое съешь. Какое ты любишь?

– Фисташковое, – покорно отвечала Тиё и уходила из дому.

Они почти перестали заниматься любовью. Тиё это обидно. Она усердно делает свой чудодейственный массаж, омолаживает лицо, шею, грудь, мажет осветляющим кремом соски. Результат ее усилий – нулевой. Она хочет Дэна. Но он уже не хочет Тиё.