Время двигалось к полуночи, когда закрывается общественная баня сэнто, но в горячем бассейне все еще торчало полдюжины японских голов.

Денис, несколько лет назад впервые приехав в Токио, поначалу вписался в банный кошмар за компанию, подгоняемый примером Кима. Друга и вечного соперника. Для того сидение по горло в крутом кипятке было одной из радостей жизни.

Денис прибыл тогда из Сендая, где стояло на приколе его судно, на новогодние праздники. А потом окончательно перебрался к другу.

Он привычным жестом потрогал невесомый крестик на груди, висевший на потертом шнурке. Крестик был на месте. Некогда он принадлежал милой женщине, тоже неожиданно возникшей в густом и обжигающем банном пару. Она исчезла из его жизни, словно призрак. Воспоминание было привычно мучительным. Но Денис мысленно вернулся в старую полудеревенскую баньку. Вырвавшийся у него нервный смешок заставил пыхтевшего неподалеку немолодого японца с влажным полуседым ежиком, не глядя на чужака, отодвинуться подальше. На голове старикана красовалось полотенце – не больше бархотки для обуви, символ стыдливости. Японцы и фиговые листочки носят не на том месте… Денис уже видел это раньше, купаясь в природном источнике. Старик почти добрался до края корыта – и Денис забыл о нем. Очутиться бы теперь в чудесном родном запахе распаренных березовых веток… Вспомнилась февральская черная прорубь на Москве-реке.

Денис долго добирался до этой прежде модной бани ради знакомого сансукэ, который тер ему спину почти по-русски. Но этот мо́лодец обслуживал сегодня женское отделение. По мере того как Денис выздоравливал после автоаварии, унесшей жизнь Кима, он побывал в руках немыслимого количества массажных дел мастеров. Надежда на руки банщика, которого Ким называл чародеем, загнала сюда Дениса. Надо было выбираться из все еще обжигающей воды. Вода или воспоминания обжигали сильнее?

Он услышал у себя за спиной ломкий юношеский голос. Слова сложились в голове Дениса в нейтрально-вежливую фразу:

– Ужас что творится в Токио с транспортом в последнее время!

– Соо дэс нээ[21], – должен бы был ответить Денис, а не молодой густой басок.

Обычная банная болтовня. Ким выразился бы иначе. Голос друга все еще явственно звучал в ушах. Ким со своим японским просторечием без стеснения втерся бы в разговор. Конечно, он знал меру, не бахвалился, где не надо. Денису он говорил: «Учти, нас, корейцев, тут живет полмиллиона, а может, и больше». – «Ну-ну», – отвечал Денис без особого энтузиазма. Он национальной проблематики не любил. «Учти, японцы о себе-то узнали только из древних корейских хроник!» И ради справедливости добавлял: «Ну и от китайцев, конечно». И уже вполне серьезно: «Совсем не исключено, если собрать воедино все, что я знаю от своей многочисленной, хотя и не вполне чистокровной родни, то родина предков – западная часть Хонсю. Мой корейский рай!» Родня Кима объявлялась то здесь, то там, разброс был необычайный – этих О и Кимов, южнокорейских, сахалинских, курильских, казахстанских, узбекских, московских, люберецких. «Спешат почтовые, курьерские, хабаровские, люберецкие», – шутила начитанная седьмая на киселе сестра Кима, Наташка О, в новейшей истории – удачливая бизнес-леди. Денис ее побаивался. Она когда-то имела на него виды, временно отступила, но, оказываясь поблизости, с ужасающим постоянством повторяла свои атаки. Надо отдать ей должное, – О, Ошка его детства и юности, не была навязчива. Она появлялась в трудные моменты его жизни. Ангелом-хранителем назвать Ошку – язык бы не повернулся. Однако это была чистая правда.

Второго ангела Денис недавно обрел в Марине О. Еще неизвестно, вышел бы он из комы, кабы не она. Вычислять степень ее родства с Натальей было затруднительно не только для него, но и для само́й старшей О. Они скоро бросили это зряшное занятие. Ее присутствие скрасило не один томительный токийский вечер.

Они сиживали за котацу, включив электронагреватель и просунув ноги под одеяло. На столешнице красовалась очередная бутыль виски или водки и миски с острейшими корейскими овощами, готовить которые старшая О была большая мастерица. Саке она недолюбливала, особенно подогретое, предпочитая обыкновенную, без затей, русскую водку. Не брезговала и самогоном: имела не единожды опробованный фирменный рецепт этого напитка, не требующий сложной аппаратуры. Способ очистки «нектара» от сивухи тоже был безотказный и простой, как все гениальное. Японские слова старшая О невозмутимо коверкала.

«Котаца перегорела», – говорила она об электрогрелке под столешницей. Котацу ее не устраивало. «Где у тебя пылесос, забутоны хочу почистить», – слышал он о подушках, на которых японцы сидят за столом. Русский язык ее был неповторимо оригинален, она его щедро уснащала корейскими, а может быть, и японскими притчами и пословицами. А на ночь глядя становилась особенно словоохотливой. Страшилки ее Денис слушал с упоением, отвлекаясь от болей и невеселых дум.

Денис жил теперь в квартире своего погибшего компаньона и друга. Здесь и в Сендае Ким прозывался господином Кимура. Впрочем, и сам Денис был для немногочисленных приятелей Дэном и господином Камофу. Так звучала по-японски его вполне заурядная фамилия Камов.

Марина О, узнав об участи Кима, прибыла с Сахалина. Урна с прахом, украшенная молодой хвоей, терпеливо ждала часа отправки, а родственница покойника самоотверженно дежурила у постели лежавшего в коме Дениса. О-сан по-японски означает Почтенная госпожа. Японцев Почтенная госпожа в качестве обращения вполне устраивает. Мариной Ивановной (так значилось в паспорте) величать кореянку им было бы сложно. «Старая О», – так она представилась Денису, когда он вернулся из небытия.

Ее, младшую тетку Кима, родня откомандировала в Токио и Сендай для ликвидации дел покойника. О существовании Дениса до дня приезда она не подозревала, что не помешало ей по-матерински выходить незадачливого судовладельца, в статусе коего пребывал Денис, находясь на весьма тонкой и ненадежной грани между жизнью и смертью.

За спиной Дениса все еще переговаривались два студента. При этом они созерцали белое облако, изображенное повисшим над Фудзи вслед за другим, столь же белоснежным и ласкающим взор. Денис наблюдал за юношами боковым зрением, боясь обнаружить свой интерес.

– Вы на каком курсе учитесь?

– Всего лишь на первый поступил.

Поступивший был обладателем стрижки, которую поколение Дениса называло «взрыв на макаронной фабрике». Высветленные пряди чередовались с темными. У второго студента над забавно вздернутым носом-лопаточкой прилипла мокрая челка. Денис ощутил себя глубоким стариком – в свои еще даже приблизительно не сорок. Дело было не в возрасте. Он перевел взгляд на крону одинокой сосны, переменил позу, наконец-то почувствовал себя почти свободным от боли. Корыто опустело. Только два студента по-прежнему не унимались.

Денис мысленно чертыхнулся, услышав продолжение темы транспорта:

– Как ни пытаешься их остановить, они мимо проезжают.

Он как раз собирался взять такси, чтобы побыстрее добраться домой, и размышлял, как объяснить по-японски кратчайший маршрут. Таксисты не ликуют, заслышав его английский. Ни одного сносно говорящего и, главное, понимающего этот чужой язык таксиста он пока не встретил.

Зато у Тиё английский лучше, чем у него самого. До того как стать медсестрой, она года полтора проучилась в женском университете. Потом умер ее отец, и о бесполезном образовании пришлось забыть. Тиё об университете не жалела. Среди молодых бездельниц ей было скучно. Мало кто из них помышлял о работе по специальности. Разговоры о замужестве ее не занимали.

Отец тяжело проболел несколько месяцев, Тиё не отходила от его постели. Она хорошо помнит эту долгую, сумрачную, снежную зиму с тяжелым влажным снегом, облепившим тесное пространство за окном. Был виден лишь крохотный внутренний дворик, стиснутый каменными стенами, с единственным вечнозеленым кустиком, придавленным снегом.

Денис мысленно представил себе кроткое личико Тиё с расширенными от грустных воспоминаний глазами, со слезинкой, повисшей на загнутых ресницах. Сейчас слезинка упадет, не задерживаясь на гладкой коже, поползет к уголку рта, вздернет нервную темную губку.

Ее отец умер в конце зимы. Той же весной Тиё устроилась стажером в частную клинику и поступила на курсы. О скуке не могло быть и речи: в клинику – с утра, занятия на подготовительных курсах – после обеда. И опять в клинику, на ночное дежурство. Хрупкая, изнеженная Тиё… Теперь, переселившись к нему из своего неуютного общежития, она ждет, когда он объявится дома.

В уголке перед раздевалкой зеленел искусственный садик. Денис добрался до своей полки с корзиной, медленно оделся. Никто его не торопил.

Проблем с такси у Дениса не возникло, но окрестности он стал узнавать, только когда машина миновала Тэнгэндзи. Проехали знакомый перекресток, Денис напомнил про поворот, желая сказать, что на следующем перекрестке надо повернуть, и опасался, что на самом деле надо было произнести миги (направо), а не хидари (налево). Он поймал себя на мысли о том, что начал-таки пользоваться своим доморощенным японским, а при Киме молчал. Денису как-то рассказали об одном русском капитане, который бегло говорил по-японски. Японцы его прекрасно понимали, но при этом все покатывались со смеху. Капитан учился языку у своей гейши для постели и изъяснялся так, как будто был женщиной, женским языком. И Денис, зная насмешливость Кима, опасался каких-нибудь неизвестных ему ловушек японской речи. Себя тот самонадеянно считал здесь ути, своим, а ему, Денису, безапелляционно отводил роль сото, чужака. Приходилось соглашаться. Никто никогда не опекал его так плотно, как тиранический Ким. Было этому одно объяснение, которое Денис находил достаточно слабым. Они родились почти одновременно в подмосковном лыткаринском роддоме. Отец Кима, таксист, привез обеих рожениц, свою и чужую, в Люберцы, в барак при заводе имени Ухтомского, где жили лимитчики. У матери Дениса пропало молоко. И мать Кима без труда выкормила обоих.

Так направо или налево? Улица пошла в гору. Дом, в котором квартировал Денис, теперь хорошо был виден на холме. Токио после смерти Кима утратил для него всякий смысл. Здоровье заметно пошло на поправку. Без Кима оставаться в прежней роли Денис не мог бы, даже если бы и захотел. Он знал, что Ким весьма успешно промышлял рыбной контрабандой, но великодушно не обременял его этой стороной своего промысла. Руководил им единолично. Денис, добравшийся до чужих островов в поисках друга и спасаясь от семейного краха, не стал бы раздумывать: нравственно или безнравственно внедряться в эти дела. Пошел бы на всё. Тут Денис себя не обманывал. Бог миловал, на том и спасибо. Впрочем, за деньгами он никогда особенно не гнался и в прежние времена. После ликвидации их совместного с Кимом бизнеса, которой, по причине болезни Дениса, занимались исключительно родственники Кима, он не остался внакладе. Денис невесело размышлял, а дом на холме, его временное пристанище, плыл ему навстречу.

Дом был постройки семидесятых годов, европейского стиля, но все же на японский лад. На фоне серо-голубой крыши, напоминающей черепичную, белели стены и четко выделялись крашеные перила веранд. Подъезжая к входной двери, Денис взглянул на свои освещенные окна. То ли нежность, то ли благодарность за то, что его ждут, шевельнулась в нем. Ощущение было вполне мимолетным и прошло, оставив тревожное послевкусие. Не стоило дальше так опрометчиво расслабляться.

Денис расплатился с таксистом, нырнул в осветившийся при его появлении подъезд, повернул ключ в двери, на которой значилась фамилия владельца квартиры: «Кимура». Он прошел в гостиную, как всегда позабыв снять обувь. Он вспомнил об этом, прислушиваясь к шуму воды, доносившемуся из ванной. Его забывчивость по части обуви, особенно когда он ходил по татами или задирал ноги на подлокотники кресел, приводила Тиё в неописуемый ужас. Она находила это оскорбительным для себя и почти плакала от обиды. Не нагибаясь и не притрагиваясь руками, Денис скинул ботинок, подцепив его задник носком другого, потом сделал тот же маневр разутой ногой. В следующую секунду оба ботинка полетели в прихожую, едва опередив появление Тиё в прилипшем к влажному телу телесно-розовом домашнем кимоно. Ее мокрые волосы были собраны в тугой торчащий узел, похожий на сложенную фигу, а на крохотных ножках белели носочки с отделенными большими пальцами, напоминая копытца молочного ягненка. Фарфоровое личико застыло в пугливом ожидании. Денису показалось, что она, как всегда, хочет, чтобы он сыграл в жестокого и неумолимого насильника. Она будет дрожать, уклоняться от его прикосновений, извиваться, распаляя себя, а потом они на какое-то мгновение забудут всякое притворство. Удержать это мгновение у них никогда не получается. Именно после того, как все лишнее будет отброшено за полной ненадобностью, наступает острый, болевой миг предельного отчуждения.

– Нан-дзи-горо дэсё ка? – спросил он внезапно, старательно выговаривая слова вдруг ставшего послушным языка.

От неожиданности она опустила руки, которые прижимала к груди. Полы кимоно распахнулись.

Она не ответила на вопрос, который час, ни по-японски, ни по-английски, прекрасно понимая, что время тут ни при чем. Игра в молчанку была самой сущностью их отношений. Если она и говорила иногда о своей жизни до появления в ней Дениса, то рисовала ее тонкой кисточкой, скупясь даже на штрихи. Роль гейши для постели в этот эскиз не вписывалась.

В начале их близости Денис однажды спросил, не боится ли она забеременеть. Она пробормотала что-то вроде «my problem». В тот же вечер, без видимой связи с его вопросом, рассказала, что в древние времена японки рожали сидя, а при родах вместо белья использовалась лишь связка соломы, которую убирали и сжигали через неделю. А младенец считался человеком только после совершения обряда. Как проходил обряд, Тиё не стала объяснять, только все повторяла: «Сэнсэй, это обряд стародавний», – прибавляя, что младенца, не прошедшего обряд, можно было возвратить обратно в мир духов, не принять в мир людей. «Коросу?» – произнес Денис по-японски глагол «убивать». – «Нет, каэсу, каэсу»[22], – запротестовала Тиё.

Говорили они по-английски, лишь иногда Тиё произносила японские слова, растолковывая их ему.

Денис проснулся на своем тюфяке, отчетливо помня длинное сюжетное сновидение, в котором прошлое причудливо переплелось с теперешней его жизнью, не считаясь ни со временем, ни с людьми, которых он находил и терял по пути. Расскажи ему кто-нибудь подобный сон, он бы принял его за изложенную в нетрезвом уме фантазию. И тем не менее все это неведомым образом лежало в его собственной подкорке, чтобы ночью вылиться в нечто, ощущаемое каждой клеточкой тела. Рядом ровно дышала Тиё. Вчера он впервые не хотел ее. Явившись за полночь, сидел развалясь на диване гостиной со стаканом виски, в котором долго таяли кубики льда. Лед уже растаял, а Денис все сидел, не притрагиваясь к алкоголю. Потом опрокинул в себя стакан залпом и пошел в кабинет Кима, в который после гибели друга не заходил ни разу. Нигде не было ни пылинки – об этом заботилась Тиё, отказавшись от услуг служанки. Денис никак не мог понять, для чего ей это нужно – утруждать себя домашней работой. Квартира по японским меркам была довольно большая и отнимала у Тиё массу времени.

Ночевать в кабинете он не стал, чтобы окончательно не разобидеть Тиё, и поплелся в обставленную на японский лад комнату на шесть татами, которую они с Тиё облюбовали в качестве спальни. Она уже вынула из шкафа оба скатанные матраса и спала или делала вид, что спала. Лампа у нее в изголовье была погашена, та, что принадлежала Денису, горела в четверть накала. Волосы Тиё высушила феном и причесала. Денис залюбовался ее хорошенькой головкой. Поза Тиё на европейский вкус была подчеркнуто картинна, но не для благовоспитанной японки, которую она изображала: лежала на спине со сдвинутыми вместе ногами и вытянутыми по бокам руками. Тиё была слишком склонна к фантазиям, но Дэну это было невдомек.

Денис попытался вернуться к сновидению, ощущение от которого он боялся растерять, окончательно обратясь к действительности. Поэтому он отвернулся от Тиё, спавшей в совершенной позе, и закрыл для верности глаза.

Он помнил, что сначала ему приснилась Софья. Она стояла и смотрела на дверь, с которой пытался соскочить тяжелый крюк. Он почему-то стоит рядом с ней. Какая-то сила ломится в дверь. Он укрывает полуголую Софью полой телогрейки, и ее страх передается ему.

Во сне они снова едут в электричке, тесно прижавшись друг к другу, по-прежнему гонимые страхом. Их разлучат навсегда. Даже во сне было ясно, что это неотвратимо произойдет. Они идут вдоль заснеженной реки, но река теперь чужая. Голос Софьи пробивается сквозь оглушительный западный ветер, от которого дребезжат стекла деревянных домов вдоль реки: «Таких домов уже нет». – «Да, – соглашался во сне Денис. – Я помню один такой возле нашего барака в Люберцах, двухэтажный, с прогнившей лестницей, под которой без конца плодились кошки. Осенью к нему привозили уголь и ссыпали кучами за палисадником. И мы с Кимом носили его ведрами в подвал. На втором этаже жила Наташка О с матерью. Мать плохо двигалась после инсульта. Она смотрела на нас, прижав лоб к треснувшему посередине стеклу. Трещины его разбегались, как пучки морщин возле ее глаз. Она раздвигала белые оконные занавески, которые когда-то вышивала, натянув материю на пяльцы. Потом руки перестали ее слушаться». Денис поднимается по трухлявым ступеням наверх, на второй этаж дома, крутит вертушку механического звонка. Беременная некрасивая Тиё, в затрапезе, в шлепанцах не по ноге, открывает дверь. Механическим голосом она говорит по-русски: «Хорошая погода. Сегодня вся сакура распустится. Хорошая погода, хоть и ветрено». Отшатнувшись, Денис снова видит себя, бредущего вдоль реки. Черную прорубь начинает затягивать тонким ледком.

Софья выплывает со дна реки и протягивает сверток, который начинает шевелиться в руках Дениса. Он оглядывается на прорубь, но разбитый тонкий лед уже сомкнулся, и поверхность проруби напоминает разбитое стекло. Денис открывает сверток и видит личико своей новорожденной дочери, ее словно нарисованные тонкой кисточкой брови.

Он внутренне стряхнул с себя остатки сна.

…Денис долго дергал дверь, закрытую изнутри на крюк. Дверь поддалась. Из полутемной натопленной баньки на него глянули испуганные женские глаза. Полуголая фигурка застыла с непосильно тяжелым оцинкованным ведром, вот-вот готовым вырваться из рук. Встроенный в печку котел, с которого соскочил деревянный кружок с оторванной ручкой, служивший ему крышкой, исходил паром. Денис водворил кружок на место и освободил онемевшие хозяйкины руки от ведра с кипятком, грозившего выплеснуться ей на ноги.

На нем была телогрейка с оттопыривающими карманы серой солдатской ушанкой и брезентовыми рукавицами, волосы подстрижены почти под ноль, на щеках – пробивающаяся щетина. В округе – ни души. Шум доносился только с Ярославской дороги, а до железнодорожной платформы – минут пятнадцать спешного ходу. Подворье с банькой стояло особняком, потому он туда и сунулся.

Денис поставил на печку ведро, обернулся к хозяйке и вдруг понял, что сейчас упадет от усталости.

– Вы пьяны? – невпопад спросила Софья, потом невпопад добавила: – Я вас не боюсь.

– Зря, – сказал Денис. – Я сбежал из тюрьмы.

– Да черт с вами, – рассердилась вдруг Софья. – Я не собираюсь на вас доносить.

Она опять напряглась. «Сейчас у нее будет истерика», – сообразил Денис. Они смотрели друг на друга в полной растерянности.

– Я никого не убивал. Я сбежал по глупости, из упрямства. Свобода сама просилась в руки. Я вас пальцем не трону, – скороговоркой проговорил Денис.

Потом они еще некоторое время автоматически повторяли: он – «я не убивал», она – «я вас не боюсь».

История Дениса была бредовая. Он и Ким вернулись из Питера. Мореходка и первые рейсы остались позади. Они три года ходили на одном судне. У Кима были сложности с помполитом, и теперь они, окончательно списавшись на берег, ждали вестей с Сахалина. Оба не могли совладать с вынужденным бездельем. В тот роковой вечер, когда Денис угодил в милицию, они сильно набрались в подмосковной забегаловке, завязалась пьяная драка с незнакомыми людьми, но довольно быстро погасла. Однако позже, когда Денис и Ким, почти протрезвев, еще торчали на платформе, ожидая свою электричку, кто-то ограбил на противоположной стороне перрона франтоватого парня, недавнего Денисова противника в пьяной потасовке, добавив к синякам, полученным от Дениса, несколько сломанных ребер. Был еще удар кастетом по голове, оказавшийся смертельным. Денис, сидя за решеткой по подозрению в убийстве, ждал суда, а Ким, мобилизовав Наташку О, тогда уже толковую адвокатессу и свою родственницу, пытался уладить его дела. Бежать из подмосковного следственного изолятора не было никакой нужды. Уже задержали подростков, занимавшихся грабежами. У одного из них обнаружился злополучный кастет и вещи ограбленного.

До освобождения Дениса оставались считаные часы. Накануне судебного заседания, которого он наконец-то дождался, группу сидельцев повели в баню, их было человек восемь, он шел последним, лениво оглядывая служившее складом строение, возле которого была навалена груда деревянных ящиков. Дошли до бани. С единственным конвоиром. Он не стал пересчитывать заключенных, озабоченный процедурой выдачи белья, которое без конца воровали. Он бросил всю ораву во дворе, первым вошел в предбанник, буркнув на ходу: «Заходьте по одному получать белье». Все сгрудились у двери в тупом ожидании. Денис снова глянул на здание склада с плоской крышей, стена над которой была украшена рядами колючей проволоки. На самом виду торчало приспособление, в котором Денис признал сигнализационное устройство. Над колючками голубело и розовело небо и медленно проплывало огромное кучевое облако, напоминавшее старинную ладью. Этого Денис стерпеть не мог. Он сделал несколько шагов в сторону склада. Никто не обратил на него никакого внимания. Конвоир был полон решимости предотвратить кражу белья, группа товарищей внимательно следила за распределением помывочных средств.

Денис сделал последний шаг, вскочил на крышку мусорного бака, вскарабкался на ящики, перемахнул на крышу. На снежной целине, нарушенной лишь крестиками вороньих лап, четко отпечатались Денисовы следы. Он подтянул, боясь потерять, кроссовки, из которых в СИЗО были вынуты шнурки. Перед ним все еще высилась стена, но она не была непреодолимым препятствием для Дениса, отличного гимнаста, успевшего подростком сделать спортивную карьеру. Единственным и вечным соперником его был Ким.

Надо сделать последний рывок. Денис ухватился за сигнализационное устройство, с усилием вырвал его из стены, нашел опору, опять напрягся из последних сил и перелетел через рогатки колючей проволоки, нагроможденные на стене.

Он мягко приземлился в сугроб. Ни одного тревожного звука не доносилось из-за стены. Денис злорадно усмехнулся, радуясь нечаянному освобождению. Вдоль стены тянулась пустынная, малонаезженная дорога, розовели высокие прямые сосны, в которых возились птицы. Денис вдохнул полную грудь воздуха, хотя было достаточно морозно. По эту сторону стены воздух пах иначе. В кроссовки набился мягкий влажный снег. Все еще ликуя, беглец рванул на станцию. На него никто не обращал внимания. Из огромной кучи пристанционного мусора Денис выдернул бечевку, которой был обвязан рваный бумажный мешок, разделил бечеву на два одинаковых отрезка, орудуя жестяной стяжкой от ящика из-под пива. Сел на ящик, вытряхнул снег из кроссовок, вдернул «шнурки», вскочил на ходу в товарняк. Он ехал довольно долго, сидя на досках вагонной площадки и опустив ноги на ступеньки. Состав был длинный, в основном из нефтяных цистерн. Денис продрог и мечтал теперь о теплушке и глотке горячего чая. Поезд, убыстряя ход, удалялся от столицы. Было глупостью вот так ехать – без денег, без документов, без малейшей возможности предвидеть, что его ждет завтра, сегодня, через минуту.

Через минуту Денис покинул свою площадку, пошел по рельсам в сторону Москвы. Так он проболтался до сумерек, еще раз проехавшись на товарняке, пересев на московскую электричку, чтобы уже в полной темноте высадиться наугад и добрести до Софьиной баньки.

Он помнил, как опустился в изнеможении на теплую лавку предбанника. От печки шел жар, и полоса колеблющегося света, разрезая полутьму, упиралась во входную дверь, запертую теперь на крюк и большую ржавую щеколду. На окне горела длинная стеариновая свеча в банке, не слишком разгоняя темноту. Между тесным предбанником и банной каморкой с раскаленной печкой не было двери, в низкий проем в стене сидевшему в полуотключке Денису видна была фигурка Софьи в черной вискозной комбинации с широким кружевом на подоле – в ней он Софью и застал. Не по бесстыдству, а в полной растерянности она не догадалась чем-нибудь прикрыть себя от его жадных мужских глаз. Софья двигалась автоматически, стараясь поддать пару. Она не была большая мастерица париться и теперь беспомощно уселась среди шаек и березовых веников. Денис отдышался и появился перед ней, босой, обвязанный ниже талии белым вафельным полотенцем. Когда Денис поддал пару, Софья сообразила, как это делают люди со сноровкой. Но это было последнее соображение, а дальше она ушла в полную отключку, и это было лучшее, что она могла сделать. Черная комбинашка куда-то исчезла, в ход пошел березовый веник. «Я сплю, – сказала себе Софья, – и я не хочу просыпаться». Денис, опасаясь возбудить ее стыдливость, закутал Софью в белый махровый халат, подсушил полотенцем ее темные волосы, сразу ставшие пушистыми. Потом, сообразив, что халат пригодится ему самому, натянул на Софью старушечью ночную рубашку из голубой фланели в горошек, которая подвернулась ему под руку. Рубашка была с длинными рукавами, с завязкой под отложным воротником и доходила Софье до пят. Довольный делом своих рук, Денис облачился во влажноватый халат, затянул пояс на мальчишески тонкой талии. Дрова в печке прогорели. Он помешал угли кочергой, закрыл дверцу. Больше здесь нечего было делать. Он взял Софью на руки и шагнул в сени. «Ну, это уже слишком», – пробормотала Софья, но не стала вырываться, решив полностью подчиниться обстоятельствам.

Сени вели в комнату с огромной печью посередине, с полатями, на которых пестрело лоскутное одеяло. К удивлению Дениса, прихватившего в карман свечу, в горнице горела лампа с рыжим, давно выцветшим абажуром. У окна, заставленного цветочными горшками, красовался овальный, неуместно изящный в этой простоте стол, венские стулья, иконы – в углу, под ними – еще один стол, письменный, со старинной настольной лампой под зеленым матовым стеклом.

Софья выскользнула из рук Дениса. Замешательства не было, но и говорить им не хотелось. Чаепитие прошло в молчании. Снедь была скупая – подсохший хлеб и толстые ломти швейцарского сыра. Впрочем, сыр был настоящий. Софья, с некоторым сомнением взглянув на Дениса, достала из стенного шкафчика бутыль со смородинной настойкой, разлила в большие рюмки из цветного стекла. Денис благодарно улыбнулся. После нескольких рюмок захотелось одного – спать. Не сговариваясь, они влезли на полати под лоскутное одеяло. Засыпая в темноте, Софья подумала: «Какие у него, боже ты мой, синие глаза и эти… завитушками отрастающие волосы. И он намного моложе меня».

На рассвете к ним одновременно подобралась тревога. Софья первая не выдержала и судорожно прижалась к нему. Тут они обнаружили, что оба дрожат припадочной дрожью. Денис сначала вскочил, забегал по горнице, словно хотел убежать, потом вернулся к ней, забившейся под лоскутное одеяло. Произошло то, что произошло. Теперь он знал, что никогда и ни с одной женщиной то не может повториться.

Они сидели на Софьином подворье, пока не съели и не выпили все, что можно было съесть и выпить. Съели вместо варенья даже пьяные ягоды смородины из опустошенной бутыли с настойкой.

Подворье принадлежало недавно умершей Софьиной няне Сане, досталось Сане и ее алкашу-брату от родителей, а теперь вот нежданно-негаданно – Софье. Няня молчком оформила завещание в тот год, когда брат ее спьяну замерз в лесу. В доме кроме горницы была еще одна комнатушка, дверь в которую Денис в первый вечер не разглядел, была и веранда, промерзающая за зиму. Кое-какую мебель Софья завезла, став домовладелицей. Холодильник и газовая плита с балонным газом стояли в сенях рядом с умывальником, капли из которого время от времени мерно срывались в стоящий на колченогом табурете таз. Все это добро теснилось в сенях напротив двери в баню, впервые в жизни затопленную Софьей в вечер появления Дениса. Они увидели в этом перст судьбы. На следующий день Денис починил проводку в сенях и в бане и предложил перенести холодильник и газовую плиту в горницу, но Софья пришла в ужас. Денис в Софьины тонкости вникать не стал, хотя полагал, что присутствие холодильника не может нарушить гармонию достаточно произвольно расставленных вокруг печной громады столов, стульев, плетеной из лозы этажерки, сундука и ветхого кресла-качалки. Словом, интерьером горницы Софья дорожила – если она вообще могла чем-нибудь дорожить. Особенно привлекала ее русская печь, надо сказать, уже большая редкость в этих местах. Ее происхождение Софье было неведомо, но она хорошо помнила нянин хлеб, куличи и пироги… Сама же Софья управлялась с печью с трудом. Денис застал ее на излете академического отпуска с недописанной диссертацией на столе. Быт отнимал половину времени, но Софья упорно сидела в своем неудобном убежище, бегая по снегу через весь двор в дощатый сортир за кустами сирени.

– Сегодня Сретенье, – задумчиво сказала Софья, глядя в окно поверх горшков с хилой растительностью. – Денис, милый, давай поедем в Москву.

– Зачем?

– Но мы не можем вечно сидеть взаперти.

– Почему?

– А почему ты сбежал?

– Я тебе надоел?

– Это не про нас.

– Мы уедем отсюда – и все кончится.

– Не кончится, если мы этого не захотим.

– Все когда-нибудь кончается.

– Зачем тогда начинать?

– О чем ты?

– Я стара для тебя.

– Опять эта песня. Уж лучше скажи, что я сопляк и ничтожество.

– Господи, мы же сейчас поссоримся.

К Софье вернулась предрассветная дрожь, которую они заглушили тем, первым утром, бросившись друг к другу. Она сама себя заперла, он – ни минуты не захотел ждать, пока отопрут. Что-то им мешало жить без проблем.

– Хорошо, поедем в Москву.

– Знаешь, мне няня говорила: «Своевольничаешь ты, Сонька, вот и нет у тебя счастья. Все не как у людей». Мы с тобой, по няниной схеме, своевольцы.

– Какая у нее могла быть схема?

– Так в Москву?..

– В Москву.

– Ты даже не догадываешься, что я с тобой сделаю.

– Сдашь в ментовку?

– Окрещу. Ты будешь мой крестник.

– Не понял…

– Я серьезно.

– Я тоже серьезно. Зачем придумывать новые препятствия? Я как-то всегда думал, что крестят только младенцев. Вот заведем своего…

– У меня не будет детей.

Софья плакала.

От неожиданности он не нашелся что ей сказать. Попробовал утешать.

Ей было стыдно. Она не могла с собой справиться.

– Хорошо, я согласен. Вези куда хочешь.

Она не сразу, но успокоилась, а когда вывалила из шкафа кучу вещей, чтобы обрядить его в дорогу, успокоилась совсем. Денис, видя, что она даже повеселела, хотел было пойти на попятный, но не тут-то было. Что-то давно засело у нее в голове, а теперь она намертво связала это с появлением Дениса. Он чувствовал, что готовится новый взрыв, еще более разрушительный.

«Не надо ей противоречить, – подумал Денис, – такую женщину не возьмешь голыми руками». Ким бы непременно сказал: «С чего ты взял, что она тебе по зубам?» Или даже: «Делай ноги, пока не поздно. Ты влип». Денис вспомнил, как бесился Ким, когда узнал, что он переспал с Наташкой О. «Скажи спасибо, что она не взялась за тебя всерьез!» Потом, успокоившись, ехидно потребовал: «А ну покажи спину». Денис поежился. Вся его спина и даже ягодицы были исполосованы в кровь длинными Ошкиными ногтями с кровавым лаком. «Ташке тыл не подставляй», – хохотал Ким.

Повадку Софьи и премудрый Ким не определил бы враз. В ней не было агрессии, она не шла на приступ, не демонстрировала завоевательские наклонности. Но она стояла на своем. Денис шестым чувством определил: много у нее этого своего. Ее мучила их разница в возрасте, ее бесплодие. Она не привыкла к подачкам. Она хотела судьбы. Совершить крестильный обряд, направить их отношения в иное русло… Разве такие вещи решаются единым махом?

Разницу в возрасте он не ощущал и даже знал, что с годами она стирается. Его родной отец был моложе матери на восемь лет, а отчим – на десять. Об отцовстве Денис еще ни разу не думал всерьез. То, что он сказал Софье об их будущем ребенке, было, в сущности, сказано для красного словца. Он вообразил, что ей это понравится. Когда от него забеременела одноклассница и попросила денег на аборт, он быстро достал денег и даже не попытался ее отговорить, а потом слинял в Питер поступать в мореходку. Та вскоре вышла замуж, но когда он приехал на каникулы, попыталась возобновить отношения. Это его почему-то уязвило и сняло чувство вины. Захотелось ее обидеть. Денис тогда ей сказал, что, как будущий моряк, никогда не будет трахать чужих жен. Из чувства мужской солидарности. А сам никогда не женится, чтобы не гадать, что его жена делает на берегу. Это было глупое мальчишество, от которого он, наверное, и теперь недалеко ушел.

Софья обрядила его в свой спортивный свитер и куртку, вытащила шнурки из своих лыжных ботинок, заменила ими обрывки бечевки, которыми он вынужденно зашнуровал кроссовки. До самой станции она то забегала вперед, то отставала, оглядывая его со всех сторон, откровенно любуясь делом своих рук. Ему повезло, что он нашел ее. Пусть она потешит душу. Он все сделает, чтобы не потерять ее. Даже вернется в СИЗО. Только это стоит между ними. Это поправимо.

Она привела его к заутрене в церковь Илии Пророка. Перекрестилась у входа. В храме его мучило нетерпение, хотелось поскорее уйти. Он следил за движениями священника, ждал, когда вступит хор. Неожиданно его увлекло водосвятие и запомнились слова: «…есть в Иерусалиме у Овечьих ворот источник, называемый Вифезда… где лежало великое множество больных, слепых, хромых, сухих, чающих движения воды». «Чающих движения воды», – повторил Денис, а священник начал кропить прихожан пушистой метелкой с веселыми шутками. Денис неожиданно для себя заразился общим настроением и высунулся из толпы, подставляя голову под кропило.

Толпа поредела. Начались приготовления в другом приделе. Софья объяснила, что там будет венчание. Он по инерции потянулся было туда, но Софья сказала:

– Нам пора.

Не выходя на паперть, она открыла какую-то дверь и вошла. Двигалась уверенно. Наверняка ее тут знали. Подошла к телефону, висевшему на стене за портьерой. По телефону говорила недолго. По лицу он понял, что она добилась своего. «Боярыня Морозова», – почему-то подумал Денис.

Они долго шли пешком по заснеженному городу, пока не добрались до дома на Фрунзенской набережной, который был им нужен. Реку с мутноватым льдом почти сплошь припорошил вчерашний снегопад. Денис наклонился и увидел черную полынью с неровными краями. Он представил себе, что ему придется войти в ледяную воду. Вода непременно должна быть ледяной и накрыть с головой. И он останется под ней, пока хватит дыханья.

Софья привела его к неопрятному подъезду, пахнущему кошками. Поднялись в ободранной кабине лязгающего лифта на пятый этаж, прошли узким коридором и позвонили в дверь с маленькой медной табличкой, на которой была указана фамилия священника. Им открыл сам отец Борис. Софья поцеловала ему руку. В тесной прихожей на вешалке висело несколько шуб и длинное светлое кожаное пальто, очень дорогое и новое. На столике перед зеркалом стояли флаконы с французским мужским одеколоном и лежала деревянная гребенка с застрявшими между зубьями светлыми длинными волосами.

Целовать священнику руку Денис не стал. Его ввели в комнату, усадили на диван. Озираясь, он рассеянно скользил глазами по узким, писанным грубой кистью портретам. На этажерке стояли и лежали иконы и старинные книги. Особо выделялась на стене над диваном окантованная металлом фотография священнослужителя с белым плоским лицом. Серафим Саровский – узнал Денис. Он вспомнил бумажные иконки, которыми торговали в электричке.

Софья взяла стул и вышла в прихожую. Через дверной проем Денис видел, что она, подстелив на стул газету и взобравшись на него, достает что-то из антресолей. Ей на голову вывалился с легким шуршаньем бумажный рулон и упал на пол. Она не обратила на это внимания, достала ядовито-розовый пластмассовый таз с ручками, потемневший от употребления. Края его были покрыты натекшим свечным воском. Софья внесла его в комнату. Появилась некрасивая беременная попадья в несвежем домашнем платье, подол которого спереди приподнимал остро торчащий живот. Отец Борис тихо сказал ей что-то односложное. Она кивнула, вышла, но тут же появилась снова, шаркая стоптанными мужскими шлепанцами и неся большой закопченный чайник. Софья взяла у нее чайник и стала лить в таз подогретую воду, а священник прилепил по бокам свечи. Попадья подала Денису белый, не выглаженный после стирки балахон, повела в ванную и оставила одного. Ванная была запущенная, с пыльными пузырьками, обмылками и раздавленными тюбиками на полках, с захватанными кранами и грудой грязного белья, источавшего кислый запах. Из угла в угол тянулась веревка, над ванной грузно обвисли бежевые кальсоны ворсом наружу, с них капала вода.

Денис нехотя натянул белый балахон, поискал глазами, где ему оставить сверток с одеждой, не нашел места, пошлепал босыми ногами в комнату, неся сверток с собой. Софья поспешно освободила его от ноши. По бокам тазика теперь горели свечи. Священник, облаченный в черное одеяние с глухим, как у морского кителя, воротом, сказал Денису несколько ласковых, ободряющих слов. Потом долго читал вслух взятую с этажерки книгу, заставил Дениса повторять за ним Символ Веры. К ним присоединилась Софья и светловолосая попадья, которая выглядела несчастной девочкой, замученной бесконечной беременностью, но старинные слова выговаривала нежным блаженным голосом. Денису вручили горящую свечу. Теперь следовало прочесть «Отче наш». Потом отец Борис велел ему поставить ноги в таз, зачерпнул теплую воду пригоршней, осторожно окропил волосы, лицо и надел ему на шею маленький Софьин крестик.

Когда Денис оделся, отец Борис снова усадил его на диван и долго объяснял правила христианской жизни. Правила были нетрудные. Но главное было то, что с этой минуты ему прощены все прошлые грехи. В это Денис без усилия поверил. И действительно почувствовал себя освобожденным.