В прошлом веке жизнь происходила медленнее. Открываю июльскую тетрадь-97:

05.07.97, 5:45

Разбудили птицы. Медленное утро. Варю овсянку. Ф. рядом заторможенно листает сборник «Серебряный век». До поезда – ровно час. Я нервничаю. Ф. не хочется отпускать меня в Питер.

Вышли из дому. Ф. бодро тащит тяжелую сумку. Бормочу про себя: «Метро “Черная речка”. Набережная Черной речки. Автобус 510. Экспресс – 6 тысяч».

Вспоминаю, что не выполнила просьбу Марианны Евгеньевны, не спросила у Чухонцева, причитаются ли ей деньги за публикацию Соколова.

По просьбе сестры отправляюсь в Кронштадт. Она с дочкой-инвалидом едет в санаторий. А мама не хочет оставаться вдвоем с зятем, настаивает, чтобы ее положили в больницу.

06.07.97, воскресенье

Утром утонули в тряпках: Татьяна с Катькой (сестра с дочерью) собираются в Лугу. Мы со свояком Толей проводим их и повезем маму в больницу.

Прогулялись с племянницей до Зимней пристани. По дороге любовались куртиной с буйно цветущим розовым шиповником. Кое-где еще цветет жасмин. Кронштадт напоминает мне Севастополь и Пиллау вместе взятые. Масштаб, конечно, другой. Неужели я хотела бы жить в гарнизоне? Сбежала бы… Но ностальгия – странная вещь.

По нежнейшему газону вокруг бревенчатого, старинного или под старину сработанного домика (кассы теплохода «Метеор») кроме нас прогуливался целый базар белогрудых, черноголовых и чернохвостых маленьких чаек с молочно-серыми крыльями.

После пристани пошли к Морскому собору – по мосту через овраг. В овраге свежо и сочно-зелено, верещат и тенькают птицы.

07.07.97, понедельник

Около шести – подъем. Завтрак для свояка. Он – на работу, служит после выхода на пенсию (инженер-электрик) смотрителем в Петропавловской крепости, иногда проводит экскурсии для иностранцев (в совершенстве знает немецкий), я – пешком в больницу к маме.

Обзвонила друзей. Все наши с Ф. друзья владивостокской юности – здесь, в Питере. Печальные новости от Вероники: младшая сестра впала в психическое расстройство, никого не узнаёт. Валентина Мартыновна, мама, живет одна в коммуналке у Пяти углов.

Ночью меня донимает свет в окне, не ночь, а сумерки. Зато на острове тихо.

09.07.97, среда. Понесла обед маме. Обедать она отказалась. Обиделась, что я отговорила моего брата приезжать. А свояк, когда слышит его имя, меняется в лице. Даже приболел. Пришлось бежать в аптеку. По дороге зашла на переговорный пункт, позвонила Ф. Его не было дома.

Откладываю «кронштадтскую пластинку» в долгий ящик. Мама ушла через три года. И прекратились мои частые визиты на остров. В те годы она чувствовала себя одинокой, скучала по сыну (Алешка – младшенький, на четырнадцать лет моложе меня, на двенадцать – сестры. Я застала только младенческие его годы. Мы всегда жили в разных городах. Младший братец у нас проблемный…).

Трогательная уловка мамы – лечь в больницу, чтобы собрать всех на острове, тогда не удалась.

Несмотря на невеселые воспоминания, мне не хочется расставаться с Питером. Конечно, я не помню тех подробностей, которые хранит мой дневник. И я даже не жалею, что тратила время на эти записи, не расставаясь с записной книжкой. На что-то я хотела их употребить. В ту поездку 97-го года я бродила и по Питеру. Кое-что из увиденного зафиксировала в качестве примет того времени.

27.07.97, днем

Бреду, глядя под ноги. На тротуаре, мелом: «Позор Бокаревым за плохое воспитание детей!» Озираюсь кругом. Неподалеку, уже на двери подъезда, тем же цветным мелком: «Позор Бокаревым!»

На улице Радищева стенное граффити: «Я тоскую по тебе!» И все с восклицательным знаком. Разве что на углу Радищева и Восстания (бывшей Знаменской?) – спокойная надпись по-русски: «Литл Леди».

«Предприятие покупает ковры старой ручной работы» (ул. Восстания, 29. С 10 до 19, тел. 272 61 06). Зачем запомнила телефон? На языке зашуршало: «Невский ковер», нет, «Невский палас». Мельком увиденная вывеска. Надо бы «Невский палаццо»…

Гражданская улица, 10. Два этажа. Еле держатся ветхие балконы. От первого, в сущности, остался лишь кусок решетки. «Сквозь чугунные перилы / Ножку дивную продень!..»[19] Второй балкон – деревянный, на крепком чугунном основании. Гражданская – бывшая Мещанская. На улице Пржевальского – над аркой, высоко: «Фототовары». Под аркой и возле – все глухо, ни одной двери. Где те фототовары? Параллельно Мещанской – Офицерская. Улица Блока.

…Двор Раскольникова. Дворницкая исчезла. Дверь в «тот подъезд» болтается на одной петле. Свежесорвана. В подъезде – запах карболки, до тошноты. Внизу окна заделаны. Стены окрасили голубой краской. Плохо помню, как было раньше. Но вот этого уж точно не было. Граффити в «подъезде Раскольникова»: рисунки-символы и надписи – снизу до забитой двери на чердак.

Урожай на 27 июля 1997 года:

Я жила и не знала, что счастье в жизни одно: ждать тебя, Родион.

Нарисован большой глаз, в зрачке: «Помни!».

На выходе зацепила краем глаза объявление: «27 июля в 10 часов будет отключена горячая вода». Следовательно, во-первых, в доме есть горячая вода. Во-вторых, именно сегодня ее отключили. Перебралась через канал по Вознесенскому мосту. Нашла «Нос майора Ковалева» (Резо Габриадзе). И «Чижика» повидала (тоже Резо). Москательный переулок – самое заброшенное из достоевских мест. Достоевские дома – трехэтажные, грязно-желтые (имперская окраска…). Петля канала. Двор, арка, квадратная подворотня. Налево – аппендикс тупика. Рядом с подворотней, справа, – старухин подъезд. Запах залежалого чернослива. «У старухи» брали Леньку Пантелеева (в двадцатые годы). Львиный мостик.

На улице Декабристов (Офицерской) настенная надпись: «Я вышла! А ты?».

В Прачечном переулке граффити более прозаично: «Алик – козел». На Большой Морской – раздраженное: «Ельцин – тварь». Осудили или признали Божьей тварью? Политика… Дом Набокова (47). Когда-то виденный там камин, дубовые панели. Сохранились ли?

Дом Монферрана с фонтанчиком.

Мы с профессором Гусевым, дружком дальневосточной младости, довольно быстро прикупили билет на 16-часовую «Аврору» (шесть часов езды). Сидячее купе. Сервис – как в самолете: завтрак в пластиковой коробке, с зубочисткой и салфеткой.

16:00. Провожаемая Стасом (вышеупомянутым профессором), я отбыла из Питера. Шестиместное купе. Неопределенных молодых лет попутчица из Абакана. Трепливая. Донимала меня всю дорогу. Мое место было посередке между нею и молодым пузаном, тянувшим пиво. Его скоро развезло, и он впал в дрему, похрапывая. Визави пузана, парень со светлыми усами, тоже попивал пиво, но умеренно. Его сосед, лет сорока, с крестом на шее, вез упакованную картину, которая еле уместилась на багажной полке и нависала над нами. Последним занял свое место, крайнее, паренек в новой джинсе, мытый, стриженый, бритый, похожий на переодетого курсанта.

Мужик с крестом вскрыл и опустошил жестянку, проворно убрал с глаз долой. Потом достал литровую емкость с квасом. «Курсант» угощался фантой. Я выпила глоток «Екатерингофской» из фирменного пластикового стаканчика. Остальные пили из горла. Абаканка ничего не пила, а только без умолку тарахтела мне в ухо. К упаковкам с дорожной едой никто не притронулся. Теснота купе меня удручала. То ли дело дешевенькая студенческая «Юность». Едешь, как в пригородной электричке. Никакого тебе принудительного сервиса.

По прибытии снедь и емкости с минералкой были проворно рассованы по сумкам. Заплачено!

В 21:51 Ф. встретил меня на перроне, одетый в мою любимую клетчатую рубаху. Коктебельский загар еще при нем. Дома оказалось, что он затеял ремонт.

Продолжу свой рассказ начиная с пятницы 19 марта 2021 года.

Почти два месяца борюсь со своими дневниками, памятью, бессонницей. А сегодня пришел сон. Сны на пятницу у меня тяжелые – независимо от того, кто и что снится. Часто снится какой-нибудь лабиринт. Выглядят они по-разному, но выхода никогда нет. С этим и просыпаюсь. Сегодня мы бродили по лабиринту втроем: сын, первая невестка и я. Я даже знаю, почему сын приснился в лучшем своем облике. Накануне мы вспоминали его с Людмилой Федоровной Хонелидзе, известной Люсей, хозяйкой уже мифической библиотеки ЦДЛ. Библиотека похоронена в цэдээловских подвалах. Не знаю, как живется на ее пепелище кабаку, расползшемуся почти по всему пространству писательского клуба. О библиотеке, больной для нее теме, мы с Люсей не говорили. Я поздравляла ее с днем рождения и с Днем Парижской коммуны. Для нее не секрет, что в этот день родилась моя мама и 59 лет назад мы с Ф. официально бракосочетались. Говорили об издательстве «Новый Ключ», с которым Люся дружила и отмечала памятные даты. Там она познакомилась с нашим сыном. Илья Ильич работал в «Ключе» наборщиком. 2000 год. Успел набрать «Крымскую антологию» В. Коробова и отцовскую книгу «Прозапростихи», рецензентом которой был известный ему с детства Ал. Ал. Михайлов. Через два года мы потеряли сына. Сохранилась фотография: Люся – единственная дама в дружеском застолье среди сотрудников «Ключа». Знакомые всё лица. Среди литераторов у И. И. был единственный собственный задушевный собеседник (в мой с Ф. ближайший круг не входил) – палиндромист Владимир Пальчиков-Элистинский, личность, безусловно, оригинальная. На снимке они стоят плечом к плечу. Ничего, кроме палиндромов, высоко ценимых Андреем Вознесенским, Пальчиков-Элистинский, кажется, не писал.

Ряды коллектива, который запечатлен на снимке, с годами редели. Борис Николаевич Романов стал редактором «Прогресс-Плеяды» Ст. Ст. Лесневского. Для меня и для Ф. это было самое родное издательство и оставалось таковым до самого ухода Ст. Ст. Существовало оно с 1995 по 2014 год. В последующие годы наши с Ф. поэтические книжки выходили в издательстве «Кругъ». Не могу говорить за Ф., одеяло и так без конца ползет в мою сторону, но, начиная с серийного, еще прогресс-плеядовского моего сборника «Сто стихотворений», ни одна из моих книжек не вышла без пригляда Бориса Романова и Лидии Шелковой, которая, распрощавшись со своим НИИ, где она была ведущим инженером, стала лучшей в мире верстальщицей. Ей, с ее ведома, посвящено мое стихотворение «Зачем?».

Закулисье «Прогресс-Плеяды» было веселым, потому что Ст. Ст. был человек-артист. В репертуар его театра органично вошла польская пьеса, которая была разыграна в честь его польских корней. Он и меня в нее вовлек, хотя никакого права ни на какую роль я не имела. Прекрасной полячкой была Наталья Георгиевна Астафьева, урожденная Чешейко-Сохацкая, родилась в Варшаве. Замужем – за Владимиром Британишским, сыном Франциски, урожденной Осинской.

С четы Британишских все и началось. Ст. Ст. задумал издать билингву – их стихи в оригинале с параллельным переводом на польский, под общей обложкой.

В одном из застолий неболтливый и чаще всего закрытый Ф. после не первой рюмки проговорился, что его дед, Александр Седловский, был сыном каторжанина-поляка. Совпало – дед Лесневского тоже из сибирских каторжан. На следующий день раздался телефонный звонок. Подняв трубку, на свое «алло» я услышала: «Здравствуйте, пани Седловска!»

Лесневский в каждое свое издание вкладывал не только душу, но и всю имеющуюся в тот момент наличность. Спонсором была родная младшая сестра Ирена, которой он отправлял прошения с четкой мотивацией расходов. На себя лично тратиться не любил. Мужчина он был безусловно интересный и представительный, но без малейших признаков щегольства. На моей памяти сестра Ирена силком заставила его приобрести респектабельный костюм – на юбилей. Отправляясь в поездки, исключительно по литературным местам, таскал за собой рюкзак или тележку с книгами своего издательства, которые раздавал направо и налево. До поры до времени пользовался исключительно общественным транспортом или ходил пешком, пока не был поздним вечером встречен грабителями на подходе к собственному дому. Едва ли им много перепало. Наличность его карманы не любила. Побили крепко. Перепуганная сестра немедленно выделила ему скромное авто с шофером. Одаривать он любил по поводу и без повода. Евгений Рейн, уходя из редакции, всегда получал сумму на такси, напоминая хозяину об обыкновении его субсидировать, если тот отвлекался в сторону.

Наталья Астафьева и Владимир Британишский подарили нам свой невероятно элегантный двуязычный том стихов с такой надписью: «Наталье Аришиной и Илье Фаликову. Наше двукнижие, в котором в какой-то мере слышны наши два голоса. Сердечно. N. Astafiewa. В. Британишский». (Астафьева Н. Г., Британишский В. Л. Двуглас: стихотворения. Двуязычное издание. / Предисл. Адама Поморского. М.: Прогресс-Плеяда, 2005. – 416 с.: ил.). Редактором значится Б. Н. Романов, корректор – А. А. Седловский. Верстка – Л. А. Шелковой. В предисловии сказано: «…раньше, чем они начали переводить поляков, поляки начали переводить их, увидев их в Варшаве в начале шестидесятых годов и увидев в них живое воплощение тогдашней оттепели в России и вольнолюбивых традиций русской и польской поэзии».

Для меня, да и для Ф., было большой неожиданностью, когда Ст. Ст. предложил и нам издать книгу на двоих в таком же формате. В таком – да не таком. Нас поляки не переводили. Двуглас – это не голоса Н. А. и В. Б., это голоса русской и польской поэзии.

Наталья Георгиевна, прочтя наш «Сговор слов», сделанный в очень схожем с «Двугласом» формате, обмолвилась, что, скорей, предпочла бы наш вариант…

Они только польской поэзии перевели горы, отрывая себя от собственных стихов. В нашей телефонной трубке еще звучат их голоса: звонил он, но говорили оба, в унисон. Я благодарна Н. Г. за Веславу Шимборскую, за Юлию Хартвиг и за особый аскетизм ее собственных стихов. Она была настоящая прекрасная полячка. А Британишский очень бы удивился, что его стихи мне ближе и по-настоящему восхищают. Он был настолько ей предан, что себя, кажется, просто не замечал. На вечере его памяти я взяла из рук полоноведа Ксении Старосельской его раннюю книжку «Наташа» (1961), которую видела в первый раз. Но Ф. получил эту книжку в подарок от автора на тихоокеанском берегу еще в самом начале шестидесятых.

У Британишского была книга «Поиски» (1958), о которой Бродский сказал, что «это такая игра слов: геологические поиски и просто поиски – смысла жизни и всего остального» и признался, что именно стихи Британишского подтолкнули его самого к стихописанию. Но Британишский никогда не распространялся на этот счет.

Ушел он внезапно. На ходу, в хлопотах о своей Наташе: вез куда-то ее новую книгу стихов. Н. Г. ушла вслед за ним, через год, в 2015, тоже в декабре. Они жили в заваленной до потолка книгами маленькой квартире на Малой Грузинской, уже никого не принимали: негде было ступить. В 2015-м он выпустил книгу о своем отце, художнике. Было жаркое начало лета. Мы с Ф. собирались в Ялту. Сидели на чемоданах, когда позвонил В. Л., сказал, что хочет подарить только что вышедшую важную для него книгу. Я, в чем была, отправилась к нему, на угол Пресни и Грузинской. Он уже шел мне навстречу. На мне был топик, шорты, кроксы и панамка. На нем – куртка и брюки, заправленные в меховые унты. Извинился, что не нашел уместную обувь. Мы погуляли около получаса. Он заторопился к своей Наташе. Это была последняя наша встреча.

А увидела я его впервые в редакции «Воплей». Мы весь вечер просидели рядом. Было застолье по поводу вручения ему и Ф. премии журнала «Вопросы литературы» – фонда «Литературная мысль». Вдохновительницей этого мероприятия была Таня Бек, ведавшая в журнале отделом современной литературы. Она на какое-то время узурпировала Ф., наседая на него относительно сотрудничества с «Воплями».

Сохранилась праздничная открытка «С Новым годом!» – годом, ныне позабытым.

«Дорогие Наталья и Илья! Спасибо вам большое за книги: я начерно познакомилась с ними еще у Д[аниила] Ч[конии]. (и сразу же почуяла настоящую поэзию), а теперь прочитала внимательнее. Впечатление только упрочилось. Но, собственно, это два очень разных (хотя и одинаково радостных) впечатления, поэтому “парный” отклик мне дать трудно.

Спасибо за поэзию чистой воды.

Желаю вам счастья в недавно наступившем году.

Татьяна Бек

P. S. “Снегиря” (первая книга Т. Бек. – Н. А.) у меня вообще нет. Скоро выйдет новая книга – пришлю. Т.».

Она мне жаловалась, что Ф. играл первую скрипку в награждении Веры Павловой тогдашней очень престижной премией и произнес пламенную речь при вручении. Это была полная чушь, точнее сказать – нехороший сон Татьяны. Ф. тогда писал свою прозу про стихи. Много и про многих. И нота Павловой звучала уместно, без особой выделенности. Он входил в жюри «Антибукера», но к премии Аполлона Григорьева никакого отношения не имел. И уж тем более никакой премии он ей не вручал, там была своя тусовка. Лично мне Таня роднее и ближе.

Последний раз я ее видела под Новый год, в конце декабря 2004. Она сломала лодыжку, успела встать на обе ноги – и ушла навсегда. Хрупкие у нее были лодыжки, тонкие и изящные. Она мне очень нравилась внешне и вполне обладала женской привлекательностью, чего не замечала и казалась себе некрасивой. «Некрасивая девочка» – это нечто другое. Удивительно, у нее и у Ларисы Васильевой лодыжки были одинаковые. Но у Ларисы – преувеличенное ощущение собственной неотразимости. Она с вывихнутой лодыжкой прихрамывала рядом со мной на блоковском празднике в Шахматове, изо всех сил держа марку. Тани уже не было. Я поделилась с Ларой своим наблюдением по поводу тонких лодыжек, она протянула своим действительно неотразимым контральто: «Тонколодыж-ж-ная я…»

Самый лучезарный день с Таней был в Суздале. Мы бродили под стеной монастыря втроем – Ф., Таня и я. Портила его только тень неутомимого Михаила Синельникова, нависшая над ней: написал очередную гадость. «А твой А. П. мне сказал: “М-миша – д-джигитенок”. Ты представляешь?! Да еще и хмыкнул! Джигитенок!» Ни Ф., ни я с Межировым в те годы не общались. Это ей он звонил ночами из Нью-Йорка, забыв о часовых поясах, когда издерганной, перенапрягшейся Тане хотелось одного – заснуть. И в тот последний наш вечер, когда я засиделась у нее допоздна, тоже звонил. И Таня на какое-то мгновение приложила трубку к моему уху.

Сейчас убегу совсем уж на сто лет назад.

Гостить до бесконечности мужу у жены в общежитии Литинститута не полагалось. Мой муж практически был нелегалом. Это на шестом этаже у слушателей ВЛК (Высшие литературные курсы) жены жили постоянно на законном основании. У студентов такой лафы не было.

Нас тогда разнесло по разным концам Москвы, Ф. снял комнату в коммуналке на Таганке, я оставалась на улице Добролюбова. Межировскую книжку в Малой серии «Библиотеки поэта» – изящную, в черном переплете, мы получили в двух экземплярах – врозь, каждый сам по себе. Факт нашего разъезда засвидетельствовали два автографа.

«Талантливому и благородному Илье Фаликову с самыми лучшими пожеланиями, дружески и сердечно. А. Межиров. 22.VI.69. Москва».

«Наташе – любимой. А. Межиров. 4.VIII.69».

На белом форзаце этой книжки перед его автографом я поместила переписанное мной Танино стихотворение, лучшее, на мой взгляд, что стихами сказано о нем:

Тогда, в Суздале, чтобы отвлечь ее от посторонней фантазийной джигитовки, я купила у встретившейся нам суздалянки с коробом три огромных, как лапти, жареных пирога с ягодой. Таня и Ф. (он был в белой рубахе) тут же, как дети, перемазались вишневым соком. Рубаху Ф. я спасла, вернувшись домой: опустила ее в раствор персоли. А Танина блузка так и пропала.

В последний мой приход к Тане я чуть было не столкнулась с Вознесенским: он самолично привез Тане охапку роз, ярко-розовых свежайших бутонов. В благодарность за ее статью о нем. Он сидел в машине у подъезда, а Таня спустилась к нему с костылем, вытянув вперед загипсованную ногу и прыгая на другой.

Мы поселили в вазу ее розы, которыми она пыталась со мной поделиться. Потом установили и нарядили мою елочку – я привезла ее вместо букета. Таня была очень веселая.

А. А. был в церкви на отпевании в феврале 2005 года. Таня, опять утопающая в цветах, была не Таня.

Пластинку, посвященную Андрею Андреевичу, я мысленно называю «Утаенный снег». Относится она к тому времени, когда с легкой руки его Озы я попала на должность редактора отдела литературы и искусства в журнал «Работница». З. Б. с журналом дружила. Не забывала она и обо мне. Даже навестила меня как-то на Кисловке. Я только что поджарила картошку с грибами. И разрезанная мелитопольская дынька-колхозница благоухала на всю квартиру. Перекусить она не отказалась, хотя я знала ее умеренность по поездке в Дубну. Я выпила бокал шардоне за встречу, а она – только воду. Про юную фотографию Ф. у меня на стене сказала, что он похож на молодого Пастернака. На фотографии – может быть. Уходя, вскользь как бы вспомнила, что А. А. ждет ее внизу, в машине. Мы с ней перезванивались, по делу. С А. А. никаких дел у меня не было. Ему я никогда не звонила.

Не проработала я в журнале и двух лет, как у меня случился юбилей. Отнеслись ко мне тепло. И даже З. Б. заглянула в редакцию на огонек. На следующий день мы собирались созвониться. Звоню я ей в условленное время в Переделкино. И впервые за два года моих звонков трубку берет А. А. Я назвалась и спросила о З. Б. И вдруг он мне теплым голосом говорит:

– Наташенька, поздравляю вас с сорокалетием!

– Да что вы, Андрей Андреевич, мне полтинник.

– Я бы вам и тридцати не дал, – продолжает он галантно.

И чувствуется, что ему хочется поговорить. З. Б. – деловая, лаконичная. Ничего лишнего. А с ним мы проговорили часа полтора. Почти по-приятельски. Он признался, что своих дней рожденья не любит. Старается скрыться куда подальше. Его 60-летний юбилей как раз назревал. Потом он объяснил, почему решил, что мне сорок: прочел мою подборку в «Работнице». Был там такой стишок под названьем «День рождения»:

Голос у него еще в полной силе, почти такой же молодой, каким я его услышала впервые по радио (во Владивостоке).

Я его никогда не забуду.

Пластинок еще много. Точку все равно придется поставить на каком-то отрезке пути. Сейчас как раз удобный момент. Снежный март. Стукнула моя очередная дата. Непонятно, кончится ли карантин. Но нынешние события вторгаются в текст – и я не могу пройти мимо них.

Далеко за полночь 28 марта, заглянув на ФБ, прочла ссылку Анечки Гедымин на сообщение о поимке убийцы поэта Виктора Гофмана. Заснуть больше не могла. Ни Ф., ни я не были близко знакомы с Виктором. Но это не значит, что у меня нет повода горько его оплакать как в день убийства, так и шесть лет спустя. Познакомилась я с ним в студенческую пору, на семинаре Литинститута (мастерская Евгения Винокурова и Ал. Михайлова). И все эти годы мы просто здоровались. Гофман, в отличие от меня, хорошо вписывался в когорту учеников А. П. Межирова. А. П. имел дело не со студентами, а со слушателями ВЛК, студенты к нему попадали самосевом.

Года за три до трагедии Виктор как-то подсел ко мне на вечере в Малом зале ЦДЛ, и мы разговорились, как старые приятели. Вечер кончился, он попросил его подождать, сбегал в гардероб и принес мне свою книжку «Полустанок» (2011) с надписью: «Илье и Наташе сердечно на все самое доброе. Виктор. 21.11.12». Говорили мы о превратностях книгоиздания. И я посетовала, что любимая моя серия «Сто стихотворений» «Прогресс-Плеяды», кажется, утратила прежний пылкий интерес к ней издателя, Ст. Ст. Лесневского. Пик серии пришелся на 2013 год. Виктор не обратил внимания на мои сетования – загорелся, ему захотелось издать свои сто. На этом и расстались. Теперь заглядываю в выходные данные его книжки и вижу, что времени он даром не терял, что было, как я понимаю, не в его обычае: «Подписано в печать 12.12.2013».

Помню цэдээловскую афишу: «20 января 2014 года в Малом зале состоится вечер поэзии, посвященный серии «Сто стихотворений» издательства “Прогресс-Плеяда”. Выступают поэты, составители, критики».

Станислава Стефановича Лесневского, который собирался этот вечер вести, не стало в субботу, 18 января 2014 года. Но вечер был объявлен, билеты розданы… Нарядные пригласительные билеты: на лицевой стороне Эвтерпа на фоне неба надувает щеки, перебирая пальцами дырочки на флейте, на оборотной стороне – список из двадцати пяти авторов, в числе которых Евтушенко, Межиров, Леонович, Фаликов… Двадцать пятым оказался Виктор Гофман. Вести этот грустный вечер пришлось Борису Романову, без которого, впрочем, серия бы не состоялась. Он продумал дизайн, он был редактором всех вышедших книжек.

Из рук Виктора Гофмана я в этот вечер получила последние вышедшие при жизни Лесневского «Сто стихотворений» («Илье и Наталье, сердечно. Виктор. 20.1.14»). Два года назад, когда он подарил мне «Полустанок», мы, в сущности, обменялись очередными книжками. Моя («Двойная черта». – М.: Кругъ, 2012) – с фотографией автора на фоне картины Гарри Гордона, сделанной на его выставке. Это «Рыбки», нанизанные на леску и болтающиеся в пространстве. На обложке «Ста стихотворений» Гофмана – удаляющийся поезд. Фрагмент картины Гарри Гордона «Поезд ушел», 2000-е… Не знаю, насколько случайно это в итоге срифмовалось.

Грустно, а вспоминается курьезный случай, связанный с отцом Виктора – летчиком-героем, красавцем-плейбоем: я шла по темноватому коридору мимо биллиардной в Нижнее кафе ЦДЛ, когда меня нагнал Герой Советского Союза и попенял, что я не выполнила обещания посидеть с ним в баре. При этом он взял меня под руку и решительно развернул в другую сторону. Я пыталась объяснить, что он меня с кем-то перепутал, а когда назвал Танечкой, поняла, что перепутал он меня с Татьяной Ребровой, которая тогда была в большой моде, особенно у старшего поколения. Тут появился мой муж, и Генрих Борисович признал свою ошибку. Мы так и не познакомились.

Теперь, когда я спустя шесть лет после гибели Виктора перечитала его «Сто стихотворений», завершающий книжку стих напомнил мне еще одну нашу встречу. Мы с Ф. еще не вынесли чемодан из своего номера в коктебельском Доме творчества, когда появился наш сменщик Виктор Гофман, вполне себе налегке. Мы обменялись любезностями и предупредили его, что лоджией пользоваться нельзя: на ней ласточка свила при нас гнездо – и теперь там птенцы… Он не преминул отозваться на это событие.

Последний день марта. Этот месяц переполнен значимыми датами. И даже последняя не ушла просто так: 31 марта был в последний раз госпитализирован в Талсе Е. А. Евтушенко, который в поздние свои годы максимально сократил расстояние между собой, Ф. и мной. Я не могла называть его иначе, чем Женечкой, когда он звонил. Потому что так сложилось, что звонил он нам с Ф. в основном из Талсы, но нередко – из московских клиник. Первый раз лично мне позвонил, лежа в московской больнице под капельницей и читая нашу с Ф. совместную книгу стихов «Сговор слов». Вот тогда у меня и вырвалось это «Женечка» – в ответ даже не на слова, на его интонацию (да какие там стихи, Женечка, поправляйтесь!). А слово – не воробей.

Странные вещи напоминают мне о нем. Самая наглядная – расплывшееся ржавое пятно на потолке, которому девять лет. Скорей всего, оно не покинет меня до конца моих дней. В канун 2013 года Е. А. позвонил, приглашая нас с Ф. в Переделкино на встречу Нового года, втроем. Ф. взял паузу, чтобы переговорить со мной: мы обычно делали это с глазу на глаз, дома. Мою нерешительность прервал поток, хлынувший с потолка. Соседка с верхнего этажа на сей раз приберегла свой сюрприз на конец года. Мы кое-как ликвидировали последствия потопа и отправились в гости. Я не биограф Е. А., в фаликовской «Евтушенко. Love story» новогоднее Переделкино уже написано, с любовью.

…У него болела нога, заканчивалось какое-то редкое обезболивающее. Один Бог знает, как он ухитрился справиться со своей большой хворью. За столом он помолодел. Похвалился, что ему подарили настоящее «Киндзмараули», лихо откупорил бутылку. Количество бутылок было устрашающее. Отчетливо помню какую-то золотую водку, приношение актера Харатьяна. До нашей марочной массандровской «Алушты» дело, естественно, не дошло. Честно говоря, «Киндзмараули» в Грузии все же другое, но Е. А. бывает таким убедительным, что ему веришь безоговорочно.

Разошлись мы почти перед рассветом. Заснуть не могли и слиняли с первой электричкой. Нельзя было злоупотреблять его гостеприимством.

В отличие от Ф., хорошо знакомого с Евтушенко сто лет, я только издали видела Е. А. на пике его славы. Несколько разговоров по делу, случайное застолье еще в пору начала его романа с Джан Батлер. Я бы всуе не поминала его имя, кабы не это «новогоднее» по-евтушенковски…

Не могу я этот пир закончить не стихами. Так и закончу. Но предварю их коротким эпизодом, объясняющим, почему вспомнились именно они. Речь идет о когдатошней книге стихов Ф., которая могла бы выйти с предисловием Е. А., но вышла без него, не сложилось. Ф. забрал свою рукопись из издательства. Она была вся пропитана красным вином, и к ней была приложена – именно так – повестка на имя гражданина Е. А. Евтушенко в суд на предмет бракоразводного процесса.

Евгений Евтушенко

Грузинские вина

Илья Фаликов

Винодел

P. S. В нашей общей с Ф. книге «Сговор слов», о которой я уже упоминала, каждый тем не менее представляет себя сам. В своем «От автора» я рассказываю о нашей первой встрече:

Мне было пятнадцать, когда шестнадцатилетний мальчик во мне нечто разглядел и естественным образом признал. Не пришлось ничего ему доказывать. Дело было во Владивостоке: отца только что перевели туда из Питера. Поэт зашел в класс к прилетевшей из северной столицы поэтессе. Никакой нелепости он в этом не усмотрел. Раз есть поэты, должны быть и поэтессы. И я тоже так думала, хотя успела запомнить Петропавловскую крепость, которая рифмовалась с нелепостью (полагаю, что ахматовские строки напоминать излишне).

Он напечатал мою подборку в школьной стенгазете. Соперниц у меня не было. Одноклассницы бегали на танцы в матросский клуб. Сработал особый случай. Через четыре года мы поженились. Татьяна Бек назвала меня сопечальницей И. Ф., одна литературная дама – благополучнейшей женщиной…

‹…›

Время само отбрасывает все лишнее, не пропустить бы главного. Расслабляться не стоит. Счастье и несчастье скручены в один жгут. Я люблю слова, окрашенные временем, люблю его отпечаток на предмете.