Впервые с той ночи у Нэнси я почувствовал себя по-настоящему чистым. Смыв грязь, пот и кровь, а затем встав перед зеркалом, я увидел по всему телу бесчисленное количество синяков, ссадин, кровоподтеков и мест с содранной кожей. Кристофер обработал мои раны, Мартин дал пива, чтобы успокоить нервы, и я тут же вырубился, устроившись в кресле.

Сон показался мне коротким мгновением. Я открыл глаза — и обнаружил себя на диване. Не помню, как на нем оказался. Видимо, парни перетащили меня, когда я уснул.

Я протер глаза. Кромешная темнота. Подумал сначала, что на улице еще ночь, но заметил полоску света на полу. Встал, подошел к окну, покрутил в пальцах трость жалюзи, ламели поднялись, и в лицо ударила ослепительная белизна нового дня. Я моргнул раздраженными глазами, и по щеке полилась одинокая слеза.

Теперь, когда свет залил комнату, я смог оглядеться. Диван стоял напротив стены, на которой висело белое полотно для просмотра пленки. В углу затаился в тени столик на колесах с проектором фирмы Kodak.

Стену напротив окна целиком занимал стеллаж. Каждая полка была подписана по названиям фильмов, но я не знал ни одного из них. Кроме одного — нашего «Отпора», «Fight Back». Он занимал очень много места, чуть ли не половину всего стеллажа. На одной из полок, например, я увидел корзину с кассетами для «Супер 8». Каждая из них была подписана, на самой корзине красовалась надпись «в лабораторию». На другой полке — аналогичная картина, но надпись была другая — «негативы». Еще я нашел две бобины в контейнерах, каждый тоже был пронумерован и подписан. «Погоня-1», «Эпизод с сигаретой» и «Драка на крыше». То есть эти три эпизода уже можно посмотреть на проекторе, но навряд ли Мартин их монтировал.

Интересное ощущение — смотреть на черновик своего фильма. Приятно и немного волнительно.

Накинув футболку, я открыл дверь и вышел из маленькой зрительской комнаты в коридор. На кухне Кристофер вовсю готовил что-то на плите. Рядом шумела кофеварка, в кувшин капали черные капли бодрящей амброзии. За столом сидел Мартин и что-то рисовал, сгорбившись и уткнувшись носом в бумагу. Тут же, прямо на кухонном столе, стоял телевизор, прислоненный к стене, и на нем шел мультик про Хитрого койота и Дорожного бегуна. Синяя птица промчалась по песку, поднимая облако пыли под лапами, а затем резко остановилась прямо у обрыва. Мимо, не успев затормозить, пробежал койот. Он замер в воздухе, обреченно посмотрел на зрителя, непонимающе развел руками — и рухнул вниз.

— Эй, всем привет, — сказал я.

— О, спящая принцесса очнулась, — ответил Мартин, не отрываясь от бумаги, — я уже думал будить тебя. Девять утра. Впереди съемочный день, а ты дрыхнешь. Тебе потом еще на работу идти, времени в обрез.

— Я полностью свободен для творчества. Меня все равно уволили.

— Когда? — спросил Кристофер, обернувшись. Он поднял сковородку и дернул рукой, заставив ломтики жареного бекона перевернуться.

Кофеварка работала, не переставая.

— Позавчера.

— За что?

— Я сломал руку музыканту любимой группы моего босса. И они больше не выступают.

Крис понуро посмотрел на меня. Я подумал, сейчас начнется проповедь, но парень промолчал и вернулся к готовке.

— Ого, — равнодушно сказал Мартин. — Ты просто псих.

— Ну, когда он кинулся на меня с ножом, мне показалось, что сломать ему руку — это хорошая идея. — Я сел за стол. — А потом… даже не знаю. Наверное, я перегнул палку.

— Надеюсь, ты-то мне руки не сломаешь? — Мартин поднял на меня красные, уставшие глаза. — Не хочу следить за своими словами. У меня нет времени фильтровать речь, понимаешь? Я очень занятой человек.

— Я не ломаю руки друзьям.

— А мы теперь друзья? — Мартин ухмыльнулся.

— Думаешь, нет? — я сложил руки на груди.

— Думаю, все-таки друзья. Но это не значит, что я дам тебе режиссировать мой фильм, ясно?

— Не переживай, Марти. Я не Марлон Брандо, да и ты не Кубрик.

— И то верно. Ладно, я как раз закончил. Зацени.

Мартин подвинул ко мне листы с набросками. Не такими прилежными, как те, что он показал мне в день, когда мы сели с ним за сценарий. Но понятно, что в этот раз у него не было времени на красивые и детализированные картинки.

— Это что за персонаж? — я ткнул пальцем в сурового парня, лицо которого было обклеено пластырями.

— Это ты. Точнее, твой герой.

Я провел ладонью по лицу и действительно нащупал пластыри — на скуле и на носу. Я уже успел забыть, как вчера их наклеил Кристофер.

— Драка на ринге была лютейшей, Джош, твой герой еле выжил. Но он сам подлечил себя, обеззаразил открытые раны, приклеил пластыри — и пошел драться дальше. Ради мести он готов на все, понимаешь?

— Понимаю. Хорошо придумано.

— Это Крис придумал. Да, Крис?

— Ну, получается так… — стесняясь, ответил он и поставил на стол тарелки.

— Я ему пожаловался, что придется пластыри отдирать, а он сказал, что их можно не трогать. Мол, если на герое будут незалеченные раны, то так даже круче.

Мне вспомнился второй «Бегущий по лезвию» и Райан Гослинг, печально смотрящий на гигантскую проекцию обнаженной Аны де Армас. У него тоже был пластырь на носу, который хорошо дополнял измученное выражение лица.

— Да, пластырь задает правильное настроение, — согласился я. — Хорошая работа, Крис.

Раскадровки были подписаны. Все они изображали сценки для перебивок драки, снятой накануне. Я задумался.

— Не хватает самого интересного ракурса. Самого эмоционального.

— Это какого?

— Нижнего ракурса. Чтобы, короче, ты снимал, как я избиваю того парня в конце турнира. Снизу-вверх, понимаешь?

— А-а-а… Точно. — Мартин ударил себя по лбу. — Это же очевидно.

— Ага.

И режиссер уткнулся с карандашом обратно в бумажный лист. Тем временем Кристофер выложил на тарелки яйца с беконом и разлил по кружкам кофе.

После завтрака Мартин потратил полчаса, наматывая пленку на кассеты для своей портативной камеры. Он приготовил аж двадцать кассет, разложив их по кармашкам в своем портфеле. Как он объяснил, одной кассеты хватает всего на три минуты, поэтому их нужно постоянно менять.

— Ты и вчера их менял? Прямо во время драки?

— Да, между боями. К счастью, все они прошли быстро, меньше трех минут. Последний, правда, пришлось разорвать на две части, так что мы потеряли примерно двадцать секунд твоей драки. Я даже не знаю, что в это время произошло. Надеюсь, ничего особо ценного. Мне бы пригодился ассистент с секундомером, знаешь, неудобно самому.

— «Ничего особо ценного»? Этот парень меня там чуть не убил. Каждая секунда для фильма бы пригодилась.

— Эй, не осуждай меня. Был бы у меня ассистент — другое дело.

— Я могу быть ассистентом, — вызвался Крис. — Только я не умею ничего.

— Нам нужен человек, который будет бегать туда-сюда и записывать звук. Хочешь попробовать?

— Хочу. А что надо уметь?

— Надо уметь работать без оплаты, потому что мы работаем на последние деньги.

— Я согласен.

— Тогда ты нанят. Держи, приятель, — Мартин подвинул к Кристоферу кассетный магнитофон и наушники, лежавшие у телевизора. — Тут компакт-кассеты, по полчаса на одну сторону. То есть у нас есть час звука. Но по факту его меньше, минут сорок, до упора не пиши. Я не хочу, чтобы у нас на монтаже внезапно закончился синхрон.

— А как понять, сколько осталось времени свободного? — спросил Кристофер, с любопытством рассматривая поднятый перед собой портативный магнитофон.

— Хороший вопрос. Я… Я, короче, не знаю. Там есть какие-то счетчики, но… лучше просто делать пометки с секундомером. Я дам его тебе попозже, не забудь напомнить. И еще я дам тебе парочку микрофонов, подсоединишь их.

— Здорово! — с энтузиазмом ответил Крис.

— Как тебе жизнь в новой роли? Вчера — мормон, а сегодня ты уже помощник режиссера и звукооператор в одном лице, — спросил я.

— Если честно, странно это, — Крис посмотрел на свои руки. — Хотел бы я жить как раньше… но я так больше не могу. И в ад я по-прежнему не хочу.

— Если будешь хорошо записывать звук, попадешь в рай, поверь мне, — сказал Мартин, запивая бекон большим глотком кофе.

* * *

Арена под Конфуций-плаза встретила нас удушливым запахом крови, пота и железа. Когда мы спускались по лестнице в подвал, мне показалось, что я слышу голоса кричащей толпы. В ушах раздался отдаленный, едва заметный стук кулака по лицу. Вспомнилось вчерашнее.

В бойцовском клубе никто не дрался и не тренировался. Полная, абсолютная тишина. Нашу небольшую съемочную группу — и толпу ирландских бандитов, пришедшую следом, — встретил невысокий толстяк с тонкими, не знавшими труда руками. Он сидел на стуле, читал газету с китайскими символами на передовице. Заметив нас, встал, подошел и поклонился мне. Растерявшись от удивления, я сам чуть не поклонился в ответ, но опомнился и сдержался.

— Чемпион! Господин предоставляет тебе зал. Он твой. Никаких зрителей, только я.

— Сколько у нас есть времени? — спросил Мартин, выйдя вперед.

— Пять часов.

Я посмотрел на Мартина. Тот пожал плечами.

— Не знаю. Должно хватить.

Кристофер делал вид, что с ирландцами его ничего не связывает, словно и не было той драки, когда они порвали ему рубашку, поставили несколько синяков и отобрали деньги. Ирландцы тоже никакого особого внимания Крису не оказывали и не издевались над ним, по крайней мере в моем присутствии. Никакого конфликта, никаких старых обид, и это хорошо настраивало на рабочий лад. Как будто бы мы настоящие профессионалы.

Я разулся и поднялся на ринг. Стопы коснулись липкой поверхности. Пахло какой-то отбеливающей химией: видимо, уборщики драили и отмывали маты всю ночь. Кое-где, впрочем, схалтурили: я заметил в паре мест багровые пятна.

Ко мне поднялся Коннор. Мне повезло с ним — он сразу же согласился поехать и взял с собой людей. Настоящий энтузиаст кино.

— Я слышал об этом месте. Тебя не беспокоит, что мы снимаем твой фильм здесь? Тут же убивали людей, — сказал Коннор, подойдя поближе.

— Шутишь?

— Абсолютно серьезно, чемп. У этого места дурная репутация — даже по меркам Адской кухни. Иногда парней отсюда вперед ногами выносят. Все-таки бои без правил, всякое случается. Слышал, какой-то японец стал овощем после драки с бразильцем. Япошка получила ногой по башке, и его переклинило.

— Ну… что тут сказать? — я развел руками. — Значит, мне повезло. Отделался испугом.

— Если тут убивали людей, — вмешался Мартин, смотря на нас снизу, — то это даже хорошо. Задает правильное настроение. Ладно, хватит сиськи мять, нас ждет искусство. Сначала снимаем перебивки для вчерашней драки, потом — финал.

— Финал — это где меня убивают? — спросил Коннор.

— Да. Самым жестоким образом.

— Переодеваться?

— О да.

Я сказал Коннору, чтобы он взял с собой запасную одежду — что-то, что не жалко выкинуть. Мы оба переоделись. К рингу уже притащили канистру с кровью. Конечно, она была фальшивой. После завтрака мы съездили в ближайший супермаркет и закупились кукурузным сиропом, какао-порошком и пищевыми красителями. Затем я взял мерный стакан и приготовил кровищу, следуя за интуицией в вопросе пропорций. Откуда-то мой мозг уже знал рецепт. Добавил глицерин и немного шампуня — чтобы кровавая жижа не так сильно липла к коже.

Отдельно у ринга поставили бутылку с продырявленной крышкой, внутри плескалась слегка розоватая «артериальная» кровь.

Я снял с лица все пластыри, на ринг поднялись люди Коннора, и мы начали снимать перебивки. Сцены получилось заснять легко и непринужденно, сделали мы их минут за тридцать. Парочка прыжков, взмахов кулаками, уворотов и падений — ничего особенного.

Затем ко мне поднялся Коннор. Рядом встали Мартин с Крисом — тот неуверенно держал свой магнитофон. На его плечах лежали мониторные наушники.

— Вы видели раскадровки, парни, — сказал режиссер, — выучили первую сцену?

Я кивнул. Коннор тоже. Вокруг ринга собрались шестеро ирландских бандитов.

— Отлично, начинаем по моему сигналу. Но сначала… Крис, нацепи на Джоша пластыри.

Когда Кристофер закончил, Мартин поднял камеру и направил на меня. Я взглянул на нее и увидел свое лицо, причудливо искаженное в выпуклой линзе. На носу красовался пластырь.

Я поднял кулаки, встав в позу обреченного на смерть бойца, словно на постере фильма «Только Бог простит» Рефна.

Кристофер, держа магнитофон в одной руке, направил тонкий и длинный микрофон в нашу сторону. Он покусывал губы, нервничал. Интересно, молился ли он перед съемками, чтобы унять нервы? И если молился, то кому?

— Три…

Я посмотрел на Коннора. Он прищурился и сжал челюсти. Началось его превращение из ирландского хулигана в психованного киношного маньяка.

— Два…

Вдох, выдох. Я сжал кулаки так крепко, что вены проступили, и дернулись грудные мышцы.

— Один…

Ну все, поехали.

— Мотор!

Крис щелкнул по кнопке магнитофона. Первые несколько секунд Мартин просто снимал нас двоих общим планом — как мы стоим и с ненавистью смотрим друг на друга. Но это была ненависть разного толка: Коннор смотрел на меня, стараясь изобразить также и страх. Он часто дышал, поднимая и опуская грудную клетку. Моя ненависть была другой — холодной, выверенной. Я почти не двигался. В какой-то момент, когда Мартин подошел ближе, я снял с плеч армейскую куртку — и бросил ее за пределы ринга.

— Снято. Молодцы.

Один из ирландцев вернул мне куртку. После этого Мартин поднял камеру к потолку, а я бросил куртку еще раз, и сценка родилась в новом ракурсе.

— Снято, — Мартин несколькими короткими движениями вскрыл крышку камеры, достал кассету и спрятал ее в одном из карманов своей режиссерской куртки — с кучей подсумков, как у бойца спецназа. За полминуты он сменил кассету. — Приготовились. Мотор!

Коннор побрел вдоль канатов, камера ловила его движения. Мартин медленно шел к нему, приближая его физиономию все ближе и ближе к линзе. Коннор сыграл нервозность — дернул головой, зажмурился, его щека и верхняя губа приподнялись, обнажив зубы.

Крис аккуратно шел рядом с Мартином, смотря ему под ноги, чтобы не сбить режиссера на пол.

— Снято. Джош, теперь твоя очередь… Мотор!

Я уверенно и неспешно двинулся на Коннора. В этот момент в фильме должна будет играть тревожная, но по-своему торжественная музыка. Вроде той, что играла в сцене, когда Ума Турман выбиралась из могилы во второй части «Убить Билла». Но навряд ли мы получим для нашей короткометражки самого Морриконе.

Мы сняли еще несколько сценок противостояния характеров — с напряженными гляделками в том числе. И затем начался бой. Его мы снимали дольше, чем я планировал — около часа, наверное. Я лажал, Коннор лажал, Мартин переснимал плохие моменты и регулярно менял кассеты.

Снимали мы короткими, быстрыми фрагментами, чуть ли не каждый удар по отдельности — Мартин хотел сделать яростный, стремительный монтаж, и ему требовались самые разные кадры. В какой-то момент мне подумалось, что он сам не знает, какие конкретно сцены ему нужны.

И возможно, это действительно так, учитывая, что он впервые за долгие годы занят производством по-настоящему собственного фильма. Хочет, наверное, поэкспериментировать на стадии монтажа. Но он хотя бы не переснимал одну и ту же сцену по сто тысяч раз.

Впрочем, несколько связок ударов Мартин снял целиком.

В какой-то момент в ход пошла кровь. Мы постепенно наносили сладкую красную жижу на руки и лицо, добавляя все больше и больше кровавости. Вот первый кадр: я наношу удар. Вот второй: Коннор дергается в сторону. Третий: Крис, налив кровь в стакан, резким, стремительным движением расплескивает ее на маты, и та моментально липнет к тенту.

К последним сценам Коннор выдохся. Но я не жалел его, а радовался отличным кадрам — получился уставший и измученный злодей, которому суждено умереть на ринге. Что может быть лучше для фильма о мести?

— Мотор!

Коннор отступил и вжался в перила, изобразив испуг. Его рука скользнула в карман за ножом.

— Пауза! — приказал Мартин, и Коннор замер. Режиссер подошел ближе, направив камеру на нож. — Мотор!

В кадр попало блестящее лезвие. Само собой, нож был настоящий, искать убедительно выглядящую фальшивку у нас не было времени.

Я набросился на Коннора, схватил его за руку, вывернул ее, заставив нож выпасть.

— Снято!.. — Мартин встал поближе, чтобы заснять действие крупным планом. — Мотор! А, нет, стойте. Надо сменить пленку.

Полминуты мы стояли неподвижно, смотря друг на друга. Я подмигнул ему, как бы напомнив, что мы деремся понарошку. И когда прозвучал «Мотор», я схватил Коннора за окровавленную футболку, дернул на себя — и врезал лбом ему в переносицу. Само собой, в неполный контакт, вовремя остановился, но ударил так близко, что наши черепа соприкоснулись. Коннор, убедительно взвыв от боли, грохнулся спиной на маты. Я повалился на него сверху — и принялся бить по лицу. Сцена получилась одним дублем. Я боялся, что Мартин заставит переснимать весь эпизод, но ему, похоже, сцена тоже понравилась.

— Снято! — сказал он с воодушевлением.

Режиссер лег на спину рядом с Коннором и направил на меня камеру. Нижний ракурс — для эффектного добивания и демонстрации тотального доминирования.

— Мотор!

Я начал «избивать» Коннора. Его герой пытался остановить моего — он вжался в мою шею, пытаясь задушить. Я сжал челюсти, показал зубы, залитые мерзкой сладкой кровищей. Сорвал со своей шеи руки Коннора, отбросил их — и продолжил избиение, удар за ударом. Без остановки.

В какой-то момент Кристофер, лежащий по другую руку от Коннора, взял бутылку с артериальной кровью, взболтал ее и надавил на пластик, сквозь крышку просочился алый фонтан, залив мне на лицо и волосы. Затем парень бросил в меня горсть «мясных ошметков» из окрашенной ваты с желатином. «Кусочек» Коннора прилип к моей щеке.

Я отпрянул, глубоко дыша. Все мое лицо залило кровищей. Кинокровь попала на глазное яблоко, я сщурился от щиплющей боли (все-таки в крови было немного шампуня) и закрыл веко, но из образа не вышел. Немного посидев на убитом антагонисте, я медленно встал и утер лицо локтем.

— Снято!

Я тут же снял с себя насквозь промокшую футболку, нашел на ткани чистое место и вытер глаз.

— Дьявол! Я это дерьмо буду отмывать весь день! — проворчал Коннор, пытаясь вытереть лицо ладонью. — Надеюсь, это того стоило.

Я отцепил прилипшую вату от лица. Взглянул на лужи красного сиропа на полу, и тут до меня дошла неприятная мысль:

— Проблема в другом. Теперь придется отмывать ринг. Я не хочу, чтобы триады выставили мне счет за испорченные маты.