Как царственен песок —

Его здесь горы!

Здесь тварей разных кости были раньше,

Намытые волной на дно морское.

Вода их превратила

в сплошную белизну.

Чтоб белоснежной сделать грязь земную,

Засохла океана соль,

Что в глубину морскую

Осела,

А сверху ее жизнь земная придавила.

На брюках у меня сухая соль

Какое-то оставило письмо —

В нем я читал секреты

Глубин морских…

Я ветер чувствовал,

что стелется поземкой

и обнажает

оставшиеся в камне кости рыбьи…

Закат печально-скорбно пламенеет…

А за туманным горизонтом

Бамбуковая рощица видна…

И врезалось всё это в мою память,

Во всех деталях, как на снимке четком.

Готовим поздний ужин на костре.

Гонимая холодным ветром,

нас темень все плотнее обступает,

Разгоряченные вином шальные речи

разносит эхом на другом конце Земли,

Они звучат, как барабан индейцев,

и мир потусторонний возмущают,

Забывшие от голода о страхе смерти

Животные бредут на пламя к людям.

Как бусины огромны, над палаткой

рассыпаны на небе темном звезды.

И если до утра не смежить веки,

Увидишь звездопад на горизонте,

Звучание которого подобно граду.

Рассвет пришел,

на ухо шепчет,

что где-то тут

индейцы затаились.

Как звездопад прошел,

Туманом всё накрыло.

Палатка от росы промокла,

Вокруг, куда ни глянь, —

песка пустыня.

Желая видеть солнце,

Горячее рассеивающее семя

В земли прохладу,

в машину я забросил вещи

и сел за руль.

Светило встало слева,

справа горы,

Потом я развернулся,

И горы со светилом

местами поменялись,

И я четыре света стороны увидел.

Несешься по дороге бесконечной,

не ведая преград,

И только белый прах перед глазами —

Песок, в который прошлое мое

Порывы ветра перетерли.

В дороге проблуждав,

остановился в дюнах.

Песочек – бархатистее муки —

нежнейше обнимал

мое измученное тело.

Я без забот и мыслей

разлегся на песчаной горке,

курил я, бесконечность неба наблюдая…

Потом вздохнул я глубоко,

всей грудью,

до самой глубины души…

На песке чьи-то следы остались.

След тонкой, как ниточка, змейки,

линию жизни напомнил,

Увидел куст, сплошными колючками покрытый, на голых корнях сидящий, несгибаемую волю к жизни увидел.

Колючий куст, похожий на скелет,

не прорастает корнями в землю,

вокруг лишь песок,

ни единой капли воды.

Вокруг ни души.

Вчера вечером лишь койот[13] показался,

И, притаившись,

За мною следил.

Неужели

от следа на песке ничего не останется?

И от строчки стиха – тоже?

Ветер свистит под колесами,

по кузову хлещет.

По Долине Смерти я мчусь.

Скорей бы отсюда свернуть

и к жизни прижаться опять.

В центре этой зловещей пустыни

ледяной трепет накатывает,

Он пронизывает до кончиков пальцев ноги, пугливо давящей по газам.

Тянется обратная дорога,

как нить, которой нет конца.

Выжимаю скорость,

но Долина Смерти не кончается.

Изредка мелькают домишки.

Это местечко в такой дали,

в глубине пустыни спрятано.

Люди, чистой печали

напившись досыта,

как звезды, живут.

На прутьях белье колышется,

как глубоко скрытая печаль,

на ветру трепещет.

Словно черные тучи, сюда

сильным ветром в спину гонимые

мятежники

из священной страны навечно изгнаны.

Темнота на плечи ложится, вот и ночь,

Крупные и мелкие огни

бегут навстречу.

Дорога поднимается в гору,

огибая район LA[14],

внизу – ночных огней море.

Многолюдный, но бесчеловечный город,

Автомобили, как стадо уставших верблюдов,

сгрудились у красного светофора,

в толпе невозможно вздохнуть полной грудью,

В воскресный вечер все домой возвращаются,

И зрачки у водителей

Красные, как глаза рыб, ослепленных светом рыбацких фонарей.

Все заморозила зима,

Живое сделавшая неподвижным,

И зимним днем таким

с поэтом Ли Сонсоном

поехали мы в ДМЗ[16].

Хотели поклониться Будде

в храме Топианса.

И вот Чорвон. Тут здание,

где комитет

компартии работал:

почти в руины крыша превратилась,

бомбежками разрушена постройка,

ступени плохо пахнут, а по ним

несется из чулана углового

какое-то видение и белый крик,

как будто там

ломают кости…

Не знаю, почему, но тело

налилось свинцом.

На фото дня того

на стенке надпись тайную

свет солнца сделал явной.

Вернулся на закате ветер ледяной,

пригнал он, как цунами, черноту,

и даже голос мерзлым стал.

Обратный путь встал на дыбы,

Мешая мне машину завести.

Но вот гоню я по ночной дороге,

Где тьму, как взрыв, пронзает

Свет фар моей машины.

Заледенела вся одежда, как броня,

и даже голову не повернуть,

на юг бегу, как от погони…

С тех пор, чуть что не так,

передо мной встает

лик сына этого поэта,

Ли Сонсона,

его безжизненное тело

и лицо

со светлой, солнечной улыбкой.

В цементные ступени,

где облупилась штукатурка,

тогда попали бомбы…

Я чувствую:

Вокруг меня столпились и кричат

больные, неприкаянные души.

То темно-красная заря

из дней прошедших выдирает лица,

которые обезобразил ужас.