Все случилось так быстро. Мы еще даже не покинули отель, как я предложил Синди поехать отдохнуть, а она предложила поехать вместе с ней. И вот теперь мы движемся на такси в аэропорт. Все решилось так мгновенно, что мы и сами это как-то не до конца поняли. Наверное, поэтому сейчас даже не разговариваем.
Наши отношения сложно хоть как-то охарактеризовать. Любое наше взаимодействие начинается непредсказуемо и заканчивается еще более непредсказуемо. Мы дважды целовались и уже не помню сколько раз почти клялись друг с другом не спать. Иногда я выручал ее по работе, но чаще – она меня в делах, никак не касающихся работы. Я старался баловать Синди маленькими вкусными радостями, которые можно купить за деньги, пока она дарила мне маленькие радости, которые нельзя купить за деньги. Синтия О'Гейл, пусть я знаю тебя уже несколько месяцев, пусть все твои личные данные давно проверены и изучены, а последние дни мы так и вовсе не расстаемся, я все еще понятия не имею, кто ты такая. Кто ты для меня.
Но в то же время у меня нет сомнений в том, что я для тебя всего лишь эпизод. И не знаю, хорошо это или плохо. Я бы хотел, чтобы ты вошла в мою жизнь, но раз ты отказываешься, то я не знаю, как теперь правильнее взаимодействовать. Я слишком запутался. Потерял себя в том, как поступать правильно и как поступать хочется.
Я так долго хоронил собственные желания, даже их импульсы, что теперь ничего не чувствую. Я больше не чувствую, чего хочу. Я больше ничего не хочу. Это так ужасно – просыпаться каждый день и не находить ни в чем удовлетворения, утешения, дома. Все не то. По одной простой причине: я следовал чужим идеалам, чужим целям и принципам. И получил то, что моя жизнь мне не принадлежит.
От непереносимости этого ощущения я начинаю задыхаться. Вцепляюсь в ткань рубашки на груди и сжимаю ее. Смотрю в одну точку, делая рваные быстрые выдохи.
Я ненавижу это осознание: моей жизни позавидовали бы миллионы человек, но все эти люди даже не подозревают, до чего я потерян. Я умею только работать. Только налаживать связи. Идти на контакт. Быть обаятельным и вежливым. Учтивым и дипломатичным. Все мои фразы и реплики заучены годы назад и на автопилоте повторяются в нужный момент. Все мои жесты доведены до автоматизма. Но у меня нет собственных стремлений. Собственных целей. Собственных надежд.
Я такой же, как и мои братья. Только лишь кажется, что я вырвался из семьи и отстранился от нее. Но на самом деле я все еще в капкане идеала родителей. Ведь все, что я делаю, – это ваяю из себя человека, которым бы они гордились. Выковываю из себя того, кого бы они хотели видеть. Все, что я умею, – это быть человеком, которого из меня пытались вылепить родители. И все.
Властные фигуры отца и матери были так огромны, так монументальны, так грозны. Двумя гранитными черными статуями они злостно нависали надо мной и загораживали собою все: мимо проскальзывали радости, увлечения, друзья. А в руках фигур были молотки и зубила, которыми они безжалостно отсекали от меня все лишнее: стремления, желания, страстность. И теперь я будто испытываю фантомные боли, тоску по мечтам, которых во мне уже давно нет. Я пытаюсь найти в себе легкость, волю, глупость, заглядываю внутрь себя, но там нет ничего. Я уже давно такая же холодная бесчувственная глыба, в которой нет ни сердца, ни души.
Поэтому я так тянусь к Синди. В ней есть все. Все, что я так хочу отыскать в себе. Во мне одна только холодная пустота, а в этой женщине – свет, тепло и бесконечная радость. Как бы мало Синди ни имела, как бы сильно ни рушились ее планы, как бы больно ее ни ранили близкие, у нее внутри остается свет. Согревающий, яркий и настоящий.
– Эй, – зовет Синди, будто зная, что для меня сейчас настал самый мрачный час.
Она берет меня за ту самую руку, что сжимает рубашку на груди. Хватка моя неосознанно такая сильная, что Синди не оторвать пальцев от ткани. Но она не сдается и с усилием смещает мою руку на сиденье. Ее пальцы сплетаются с моими.
Смерть близкого человека вспорола во мне давно утихнувшую боль заново. Воочию увидев, как внезапно жизнь может оборваться, я не могу перестать думать о том, что все это время я и не жил вовсе. И я не знаю, как начать. Я смотрю на пальцы той руки, которую не держит Синди. Минуты сгорают прямо сейчас. Жизнь прямо сейчас незримо просачивается сквозь пальцы.
– Эй! – снова зовет Синди и хватает за вторую, затрясшуюся руку. – Все психологи проклянут меня за этот совет, но он действительно работает. Если тебе становится хуже и хуже, если ты раскручиваешь в голове катастрофу все сильнее и сильнее и дошел уже до истинного ужаса, то просто… не думай. Запрети себе думать о том, где ужас. Не думай. Отучивайся. Обходи эти мысли стороной. Учись переставать их думать. Не прокручивай в голове то, что своей неопределенностью сжирает тебя. Не вспоминай о боли, которая способна заставить тебя зареветь звериным криком. Не думай о том, что уничтожает тебя изнутри. – Она крепче сжимает мои руки. – И помни, я никуда не уйду, пока не помогу тебе. Мы ведь все-таки договорились.
Она улыбается мне. Так искренне. Всего одна ее мягкая улыбка способна унять тот шторм, что бушевал во мне мгновение назад.
Всю дорогу в такси мы продолжаем сидеть вот так. Ее левая и моя правая руки со сплетенными пальцами на сиденье. Ее правая и моя левая руки со сплетенными пальцами в воздухе. Я знаю, что Синди чувствует, как дрожат мои руки. Но она единственная, кому я не боюсь показать этого. Если я хочу излечиться, я не должен рисоваться и представать перед ней другим человеком. Синди мой доктор, перед которым я предстану нагим и беззащитным, чтобы она сделала меня лучше. Отрезала лишнее, сшила мои раны и исцелила ожоги. Если я хочу, чтобы мне стало легче, я должен быть с этой женщиной предельно откровенным. Я крепко сжимаю обе ее руки. Я буквально хватаю ее, как свой последний шанс, пока такси несет нас к аэропорту, чтобы мы совершили очередной перелет.
Синди спит весь полет. Когда стюард предлагает напитки, она просыпается и не может потом найти удобное положение тела, гнездясь, словно недовольная потревоженная птичка. Молча я притягиваюсь к ней и киваю на свое плечо. Она принимает предложение. И пусть моя рука затекает уже минут через десять, все же очень приятно оттого, что Синди спит на мне. Я могу поворачивать голову и вдыхать запах ее волос. Уже такой родной и знакомый.
Как и тогда в моей машине, уснула Синди моментально. Я поглядываю на ее кисти, ключицы, колени, пока ее голова лежит на моем плече. Интересно, она знает, как сладко пахнет ее кожа? У меня не получается сдержаться: от прилива нежности я беру ее за руку и молюсь, чтобы она от этого не проснулась. Получилось. Касаясь Синди, я будто перенимаю ее тепло и абсолютную безмятежность. А ее сон мне во сто крат дороже собственного комфорта – я ни за что не пошевелюсь, пытаясь унять затекшую руку.
Убедившись, что она точно спит, а не притворяется, я снова поворачиваю голову к ее макушке и, едва коснувшись, целую прямо в светлые волосы. Я знаю, что так делать нельзя и что воровать поцелуи – это нечестно, но я боюсь, что иного шанса может не представиться. У меня есть скверное предчувствие: мне кажется, что как резко и внезапно Синди вторглась в мою контору и жизнь, так же резко и без предупреждения она может из нее исчезнуть. Как я смогу жить, когда погаснет солнце? Я же обращусь в камень…
Как бы ни заверяла Синди, мне не отделаться от ощущения, что я легко могу ее потерять. И я боюсь, что после ее ухода я окончательно утрачу себя живого. Но пока она рядом, я хочу напитаться ее теплом и светом.
Я бегаю за ней, как мальчишка, и даже, кажется, буду готов выдумывать нелепые предлоги, чтобы продолжать это делать, когда мы вернемся в Бостон. А в тот день, когда она уволится, или когда я увижу, что ее забирает после работы какой-нибудь урод, меня раздавит. Я не хочу видеть, как эту женщину забирает себе кто-нибудь другой. Но прикол Синтии в том, что ее не удержать силой. Ее красота и неповторимость в умении и легкости быть свободной, простой и окрыленной. Я не смогу заточить Синди в клетке. Это ее испортит. Я могу только наслаждаться ей, пока она по своей воле рядом со мной. Но надежд на то, что она тоже в меня влюбится, я пока не оставлю.
Если, как Синди сейчас, погрузиться в дрему и только лишь представить, как было бы славно нам отдаться друг другу на эти пару дней, что мы проведем вместе, то дыхание перехватывает. Но я знаю, что Синди не станет тратить эту поездку на то, чтобы переспать со мной. Это противоречит ее философии. Так что впереди у нас ее мини-отпуск и мой ретрит. Точка.
Самолет приземляется в Северной Каролине, в Ашвилле. Арендованная машина уже ждет нас на парковке аэропорта. Я убираю чемоданы в багажник и собираюсь отвезти Синди в город, чтобы купить все необходимое для нашего совершенно незапланированного отдыха на природе. Нам нужны кроссовки, куртки, продукты и средства гигиены.
Я множество раз бывал в Ашвилле, но, кажется, только сейчас мне стало очевидно, что у этого места есть особенная энергетика. Почему же раньше я не замечал, как пленительно бесчисленные горы обрамляют небольшой городок, население которого едва переваливает за шестьдесят тысяч? Таких городов сотни в США и тысячи в мире. Но Ашвилл отличается сразу от всех.
Если бы существовал рейтинг уютности и привлекательности маленьких городов – Ашвилл бы его возглавил с огромным отрывом. У него даже гамма – своя. Будто солнце иначе поглощается и отражается от поверхностей здесь, создавая мягкую, приглушенную и неповторимую палитру. Горы, покрытые густыми лесами, издалека кажутся голубоватыми, а проплывающие прямо по ним тонкие облака – серо-сиреневыми. Высотки Ашвилла, разные по количеству этажей и выполненные в разных архитектурных стилях, продуманно выкрашены в один цвет. От этого город не выглядит перегруженным. А еще, несмотря на многочисленные и широкие постройки, Ашвилл густо усажен деревьями. Окруженный горами и лесом, кажется, будто и сам он возник среди природы, но не разрушил ее, а ненавязчиво попросился быть ее частью.
Я перевожу взгляд на Синди, как и тогда в моей машине, она припала к окну и рассматривает даль. Интересно, что в ее голове сейчас? Если даже я испытываю восторг, то что же до девушки, чей взор на мир так удивителен?
– Синди, ты ведь тоже видишь это?
– Что именно?
– То, как здесь неповторимо красиво. Особенно там, где деревья покраснели.
– Кларк, неужели ты наконец-то начал замечать то, о чем я так много тебе говорила? Прекрасное, которое всегда рядом. И чем искреннее и полнее ты готов этому открыться, тем более восхитительным оно отзовется в душе.
– Я не сомневался, что у тебя получится обучить меня. Но пока я только в самом начале пути. Ты мне еще очень нужна.
– Да, но не забудь, что, когда мы вернемся в Бостон, должны будем общаться так, будто ничего не было. Будто не было этих совместных ночевок и поездок.
Мягко напоминая о том, что между нами ничего нет и быть не может, Синди улыбается, смотрит мне в глаза и бормочет в свое левое плечо. Сейчас она кажется еще загадочнее и хитрее. Я не могу понять, в ее игривости есть какой-то флирт, или я всего лишь обманываюсь?
– Мы проедемся по магазинам. Хорошенько подумай, что именно тебе нужно, ведь, как ты и сама понимаешь, в Национальном лесу магазинов не будет.
– Стоп-стоп, у вашей семьи дом прямо в Национальном лесу?
– И не только у нашей. Домов там полно.
Она вдруг рассмеялась:
– Да… Не везет и везет мне всегда по-крупному. Не знаю, когда бы я разбогатела настолько, чтобы отправиться в путешествие, да еще и в Национальный лес, да еще и со съемом домика для ночевки. Наверное, не в этом десятилетии уж точно. Спасибо тебе, Кларк, за такую возможность.
– Что значит спасибо? Отработаешь. Мои требования к тебе не изменились.
Она снова смеется, ведь просто обожает брошенные вызовы. Мы въезжаем в Ашвилл, и я останавливаюсь у магазина одежды.
То, как Синди выбирает кроссовки, в полной мере отражает ее характер. Она быстро проходится вдоль витрины, берет одну пару, рассматривает и вертит ее несколько секунд, потом находит свой размер, примеряет и до конца поездки больше из этих кроссовок не вылезает. Она влюбилась в них. С первого взгляда и надолго. В белые кроссовки с фиолетовыми буквами. Интересно, если мы вдруг разругаемся и наши взаимоотношения оборвутся на неприятной ноте, Синди эту обувь выбросит? Конечно нет. Она не из тех женщин, кто выбрасывает подарки. В чем-то она удивительно прагматична, а в чем-то неисправимо романтична. Наверное, именно в это сочетание полярных контрастов я и влюбился.
После посещения супермаркета я полюбил Синди еще больше – она выбрала все, что ей нужно, меньше чем за десять минут. И теперь я везу ее в Национальный лес Нантахала. Я знаю, в какой восторг он приводит детей, а потому жажду увидеть, какое впечатление он произведет на Синди. На девушку, чей взгляд на мир чист, как у дитя, не сломлен, не запылен и не замутнен. Она умеет радоваться самым обычным вещам. И это первое, что я полюбил в ней.
Не спеша мы едем по холмистому лесу. С каждым подъемом и поворотом Синди сильнее льнет к окнам и спешит показывать мне то, что ее поразило. Красное дерево, чьи крошечные листья опадают прямо на наших глазах. Ряды таунхаусов, что выходят к озеру. Лесной массив, который взбирается все выше и выше. Диких кабанов, встреча с которыми, вообще-то, далеко не самое приятное, что может случиться. Благо мы в машине.
Мы едем все дальше, прячась под кровом первозданной природы от мира, людей, шума, связи, сети и суеты.
– Ну вот мы и на месте, Синди. – Я останавливаю машину у домика, чья терраса выходит в воды озера Сантитла.
Но почему она ничего не отвечает?
– Кларк, я не… только не говори, что это ваш дом?
– Наш. Чему ты так удивляешься? Всего восемьдесят квадратов. Не дворец и не замок. А самый обычный домик.
– Ты охренел?! Самый обычный домик, вот только цена его квадратного метра в таком-то месте как раз и будет как у дворца или замка!
Я так привык к ее крику и брани, что уже не реагирую ни на то, ни на другое. Выхожу из машины и открываю дверь Синди.
– Тогда позволь себе сегодня побыть принцессой, – я подаю ей руку.
Она сжимает мои пальцы и выбирается из машины, смотря на меня хитро-хитро:
– А кем ты тогда будешь?
– Кем прикажет принцесса.
– Тогда будь моим верным слугой, тем, который ни разу не осмелится возразить мне, чего бы я ни пожелала и ни повелела. В рамках твоего исцеления, конечно же.
– Ладн…
– Юху-у-у! Бежим купаться!
– Ты сдурела? Вода ледяная!
– Мне все равно! Я сюда еще вечность не попаду!
Эта безумная женщина мчится в сторону воды, я бросаюсь за ней, хватаю ее, но она вырывается, скидывает, не останавливаясь, новенькие кроссовки и со всего разбегу бросается в воду. В конце, мать его, октября. Какой кошмар. Господи, хоть бы никто из соседей не увидел. Какой стыд. Старички, кто рыбачит где-то в окрестностях, простите, что привез сюда такую шумную женщину. Она только на первый взгляд сумасшедшая. Она чудная, а не поехавшая. Честно. Наверное.
– Мамочки, как хо-о-о-лод-но!
Озябшее белокурое существо бежит из воды обратно. Я открываю дверь в дом, который пустовал несколько месяцев, и хватаю первый попавшийся плед. Закутываю это трясущееся тело, сажаю на диван в кухне, завожу генератор и настраиваю отопление на максимум. Набираю в металлический чайник воду и ставлю на плиту.
– Никуда не уходить. Я серьезно, Синди. Сиди тут, я вернусь через десять минут. – Я говорю с ней строго и без притворства, питая надежду, что это хотя бы немного убедит ее никуда больше не лезть.
Одалживаю у соседей фен и возвращаюсь с ним даже меньше чем через десять минут. Синди, сильнее укутавшаяся в плед, греет руки о чайник.
– Сядь. Нам нужно тебя высушить.
Она садится на стул, я включаю фен и направляю на Синди. Она вновь старается закутаться сильнее. Я перебираю ее мокрые, холодные волосы и стараюсь их тщательно высушить. Перекидываю и расправляю пряди, пока они не становятся все шелковистее и нежнее под моими пальцами. До чего же мне нравится касаться этой женщины.
– Раскутывайся.
– Ну уж нет.
– В смысле? Ты в мокром собралась ходить? – я стягиваю край пледа с ее плеча.
– Я все сняла, пока тебя не было.
И правда, плечо – голое. Вся она – голая. Все это время, пока я перебирал и сушил ее локоны, она была голой.
– Что за привычка такая? Ты еще и эксгибиционистка? Нудистка? Я даже не удивлюсь.
– Да я в мокрой одежде бы задубела от холода, конечно я все сняла! Вот только другая моя одежда осталась в машине. Сходи, пожалуйста. – Ее голос становится самым невинным.
Я возвращаюсь с чемоданами, но сначала стучу в дверь:
– Синди, я захожу.
– Давай.
– Ты укуталась?
– Да.
Надеюсь, это и правда так.
Заношу оба наших чемодана и снова выхожу.
Выдыхаю всю эту суматоху, которая всегда случается с Синди, и иду к озеру. Все-таки славно, что мы сюда выбрались. Как же здесь хорошо и спокойно. В этом Национальном лесу есть озеро куда больше и известнее – Нантахала. Но то, у чьего берега остановился я – Сантитла, – куда укромнее, таинственнее и диковиннее. Здесь можно и сидеть в тишине, и рыбачить, и играть во что-нибудь с компаний на открытом воздухе, и жарить мясо. Именно этим я и займусь, когда Синди оденется. Вот только в доме мне нужно взять сетку для барбекю.
Она кладет руки мне на плечи. Решила подкрасться значит.
– Ты точно одета?
– Точно. Хватит об этом фантазировать.
– Я в дом.
– Эй, ты обиделся?
– С меня – мясо, с тебя – овощи. И готовить ты их будешь в доме, на улице тебе находиться пока нельзя. Или ты хочешь полежать в больнице?
– И что мне приготовить?
– Что подскажет тебе женское нутро.
– А если мое женское нутро наговорит гадостей? Вдруг оно у меня с червоточинкой? С перчинкой?
– Каким бы оно ни было, что оно наболтает, то мы и станем сегодня есть.
Вдоль берега озера сооружено несколько каменных мангалов, они общие и доступны для всех приезжающих. Я разжигаю купленные сегодня угли и, пока они прогорают, подготавливаю мясо. Потом укладываю его в сетку и ставлю жариться. Синди грохочет посудой так громко, что слышно даже с улицы. Если она приготовит салат без осколков, будет уже супер.
Через полчаса она появляется на горизонте.
– Все готово, мой верный слуга! Мне уже можно выходить на улицу?
– Просохла?
– Мне со времен студенческих попоек этот вопрос не задавали.
– Не напоминай про алкоголь. Мы чересчур много пили с тобой. Хватит.
– Да-да. Теперь только салатики и прогулки на свежем воздухе. А я и не против, тем более когда вокруг такая красота. – Она вскидывает руки, и ее глаза горят даже ярче, чем угольки костра в сгустившихся сумерках. – А пахнет-то как вкусно-о-о! Ты просто волшебник, Кларк!
– Прибереги вердикт до момента, пока не попробуешь.
– Ты же не против, если мы поедим на улице? Пока еще не стемнело окончательно.
– Давай. Я тогда сейчас кое-что сделаю. Последи минутку за мясом.
Я захожу в дом и вытаскиваю на террасу складной стол.
– Сама накроешь?
– Разумеется! – Довольная Синди убегает в дом.
К моменту, когда я дожариваю мясо, Синди наколдовала на террасе небывалую красоту. Солнце уже село, а потому полутьму она разбавила множеством свечей, которые расставила везде – на полу, на столике, на ступеньках. Притащила из дома два стула и на каждом сделала гнездо из пледа. Нашла кувшин, в который летом наливается сок, и наполнила его газировкой. Которую я, конечно же, так и вовсе бы не покупал, но Синди положила ее в тележку супермаркета по-тихому, еще и закопав в других продуктах, так что обнаружил я бутылку только на кассе. А салатов она приготовила даже два, что бы там ни роптала про свое женское нутро.
– Ты же не думал, что это все? Та-да-а-а!
В уличную розетку, примыкающую к дому, она вставляет штепсель, и следом зажигаются желтые лампочки рождественской гирлянды. И как только Синди ее так быстро отыскала? Умение создавать уют – это умение покорять сердца людей.
Сам воздух пропитывается магией от Синди, а потому иначе как волшебным наш с ней ужин не назвать. После него она уходит мыть посуду, а я – тушить свечи и заносить в дом все, что из него было вынесено.
Не знаю, как Синди удалось, но с тарелками она справилась как-то очень уж быстро. Она выходит ко мне на террасу и тихо зовет:
– Эй.
– Что такое?
– Пойдем гулять?
Уже давно наступила ночь. Настоящая темная и беспросветная ночь.
Сейчас, когда потушены свечи и гирлянда, я наугад ориентируюсь в пространстве. Какой гулять? Не хватало еще заблудиться.
– Ну, нет.
– Догоняй! – слетает эта сумасшедшая с террасы и уносится прочь.
Нет. Ты не убежишь от меня снова. Я больше не намерен сушить тебя. Пустившись вслед за Синди, я догоняю ее уже секунд через тридцать. Хватаю и не даю убегать, а ей отчего-то так стало уморительно, что она смеется на всю округу.
– Да тише ты!
– Да темнота же беспросветная, никто не узнает, что это мы шумим. Только если еще кто-то не побежит за нами, чтобы отругать.
– Пошли к берегу.
– А пошли!
Даже не верится, что она так быстро согласилась. Я уже думал, скачки за ней по горам неминуемы. Как же хорошо, что Синди не успела добежать до леса. Неужели она не знает, как легко можно заблудиться за каких-то пару минут? Может, она не в полной мере осознает, что тут водятся черные медведи и койоты? А я ведь еще не предупредил ее, что ни за что нельзя приближаться к бобкэтам[17] – они вовсе не милые толстенькие большие коты, а агрессивные дикие хищники.
Синди подходит к озеру очень близко, едва не намочив мысы кроссовок. Садится на берегу и смотрит на водную гладь Сантитла. Я тоже опускаюсь рядом.
– Спасибо, что привез меня сюда, – говорит она уже без дурашливости.
– По возвращении будешь готова работать на максимум?
– Кстати, об этом… думаешь, у нас получится общаться, будто ничего не было? Думаешь, мы сумеем не спалиться перед коллегами и не выдать при них случайно чего-то вроде: «Эй, а помнишь, как мы тогда классно пожарили мясо на ужин, когда ночевали в домике у леса?» Или: «Нью-Йорк был особенно красив, когда мы полупьяные возвращались в отель, не так ли?» Ну или: «А помнишь, как мы тогда так по-тупому вместе проснулись?»
– Ну, в том, что я лишнего не сболтну, я уверен. Так что…
– Ты на что намекаешь? Что если мы спалимся, то только из-за меня, да?
– Спалимся в чем?
– В том, что проводим время вместе.
– Это не криминально.
– Да, наверное, ты прав. Мы же в самом деле ничего предосудительного не делаем. Не спим друг с другом, с финансами компании никак не изворачиваемся и не замышляем ничего против коллег, – вслух рассуждает Синди. А потом широко расставляет руки за спиной, запрокидывает голову и смотрит на небо, усеянное миллионами маленьких белых звезд. – Ох, и какие же громадные завалы на работе нам с тобой предстоит разгрести. Интересно, Макфи точит на меня зуб? – Она вдруг прерывает сама себя и спрашивает очень серьезно: – Кларк, теперь… когда все случилось, ты ведь уже понял, что жизнь, сколького бы ты ни достиг, все равно оборвется? А в этой бешеной гонке за успехом и материальным можно проморгать самое главное – связь с другими людьми и ту радость, которая на самом деле окружает нас каждый день?
– Да, не сомневайся. Я действительно многое понял за эти несколько дней. Не знаю как, но ты и правда учишь меня иначе смотреть на многие вещи.
– Правда?
– Я ловлю себя на мелочах, о которых никогда прежде не думал. Не хочу обманываться, но мне кажется, что полшага к улучшению своего положения я уже сделал. Но я боюсь, что могу теперь отступить на три шага назад.
Она резко поднимается и протягивает мне обе руки. Я тоже встаю и, не понимая, что она задумала, вверяю в ее ладони свои пальцы. Что Синди опять задумала?
– Кларк, – сжимает она мои руки. – Не бойся того, что однажды ты не сделаешь десяти шагов вперед. Не бойся, что придется вернуться на двадцать шагов назад. Главное, чтобы ты знал, где та дорога, по которой следует идти.
– А ведь точно. До тебя, Синди, я был полностью потерян, но сейчас уже в полной мере осознаю, где тот путь, на который я мечтаю вступить. Жить моментом. Ценить каждый миг. Дорожить любимыми. Радоваться новому дню и влюбляться в очаровательность мгновения.
Музыка цикад не смолкает под яркими звездами. Словно тончайший атлас, водная гладь колеблется и переливается в свете полумесяца. А чистый воздух, принесенный ветром с гор Аппалачи, пронизан самим волшебством.
– Горжусь тобой, ученик. Ну, или резюмируя все тобой сказанное: если ты стоишь одной ногой в прошлом, а другой – в будущем, ты рискуешь насрать на свое настоящее.
Боже, Синди… ну зачем же так грубо? Как же безропотно она это сейчас выпалила… еще и в такой трогательный момент. Я когда-нибудь привыкну к ее натуре? Она так и не перестает удивлять.
– Идем спать, Кларченок? – зевает она и с запозданием прикрывает ладошкой рот.
– Идем.
– Хорошо, что в вашем домике две комнаты, где можно поспать.
– Что? Две? Ты правда смогла найти вторую?
– Очень смешно.
– Так уж и быть, осуждать не буду, если под утро ты снова окажешься в кровати со мной.
– Слушай, Кларк, я вот что подумала. Ты говоришь, что начал замечать за собой прогресс, предлагаю тогда по возращении устроить тебе практический экзамен. Что скажешь, достаточно заинтригован?
– Как и всегда, более чем.