Я просыпаюсь от грохота, доносящегося из кухни. Синди колдует у плиты, и ей чертовки идет фартук, оставленный одной из девушек Коула или Ноэла. А еще ей чертовски идет эта наспех сделанная прическа – собранный на макушке небрежный пучок, из которого то здесь, то там торчат светлые пряди. Синди так увлечена процессом, что не слышит, как я выхожу из комнаты.
Было ли в моей жизни такое, чтобы я день от дня просыпался с женщиной, но у нас с ней притом ничего не было? Нет. Точно нет. И Синди нравится мне так сильно, что я воздержусь от любого шага, после которого мы можем друг от друга отдалиться. Откажусь от всякого решения, после которого с трудом обретенное нами равновесие будет потеряно. Я серьезно влип. Я безнадежно влюбился. Я думал, даже был уверен, что после Дженет уже никого никогда не полюблю. Но Синди ворвалась в мою жизнь так спонтанно и так лихо вскружила голову, что не оставила и крохотного шанса не сходить по ней с ума всеми видами нежности и страсти.
– ГОСПОДИ БОЖЕ МОЙ! – оборачивается и подпрыгивает она. – И давно ты тут стоишь?
– Одну секунду, – лгу я.
Она смотрит на меня с недоверчивым прищуром.
– Яичницу будешь? Вкусно, но я, как назло, пережарила. Но знай, что я старалась.
– Съем все, что положишь в тарелку. – Я подхожу к плите и ставлю чайник.
После завтрака мы быстро нарезаем бутерброды, упаковываем их с собой, хватаем еще кое-какие вещи и идем вверх по холмам. Синди пробалтывается, что мечтает встретить кого-нибудь из животных, а я молюсь, чтобы мы никого не встретили. Неопасные животные сторонятся человека, опасные – сами ищут его.
Синди радуется каждому листочку необычного цвета или формы. А еще она ничуть не устает, взбираясь все выше и дальше по холмам. И у нее совсем не сбивается дыхание от безостановочной ходьбы. Оказывается, любовь к миру дает просто колоссальную энергию на все. Я буду таким же, как она. Точно. Буду. Да. Обязательно. Если только успею понять, как стать таким человеком, до того, как Синди исчезнет.
Мы проводим на холмах весь день и возвращаемся только к вечеру. Приводим дом в порядок, собираем вещи и садимся в арендованную машину. Мы выезжаем из леса Нантахала, и еще до того, как покидаем его территорию, Синтия засыпает. Я делаю кондиционер потеплее, а музыку – тише.
Очередной перелет дается Синди легче. Ее почти не тошнит, она только раз берется за картонный пакет, но он ей в итоге не требуется. Она ложится на мое плечо и засыпает. Синди отдает много энергии в этот мир, и ей требуется много подзарядки. Ее сон длится почти весь полет, и мне приятно, что она снова спит на моем плече.
В аэропорту Бостона, поблуждав по парковке в кропотливых поисках, мы садимся в мою машину. Я везу Синди к дому, где мы оба снимаем квартиры. Когда приезжаем, на улице уже по-ночному темно. Я беру из багажника оба чемодана, а Синди любезно придерживает для меня дверь. Мы поднимаемся на лифте молча. Мы очень устали, но те взгляды, которыми одариваем друг друга, даже ничего не произнося, значат многое. Мы сдружились, сроднились, не знаю, какое именно слово следует подобрать.
Она выходит на своем этаже, а я нажимаю на кнопку, чтобы остановить съезжающиеся двери лифта:
– До завтра.
– Спокойной ночи.
– Забрать тебя утром?
– Я придумала кое-что поинтереснее, – она соединяет подушечки пальцев и смотрит с самой хитрой и милой улыбкой, которую я только видел в жизни.
Я старательно пытаюсь нащупать телефон, чтобы отключить будильник. Но стоп. Это ведь не он разбудил меня сейчас, а дверной звонок. Что и кому надо в пять утра? На всякий случай сначала захожу в ванную и в кухонную зону гостиной – нет, краны не потекли.
Подхожу к двери, пока кто-то по ту сторону настойчиво продолжает звонить. Ну конечно. Можно было и сразу догадаться. Поворачиваю замок и открываю:
– Выспался? – спрашивает уже вполне себе бодрая Синтия. Она улыбается так широко, что у нее аж глаза сощуриваются.
– Поспать еще час было бы славно.
Она смотрит на меня уже без улыбки, закрывающей ей половину обзора. Вмиг Синди сделалась менее веселой. И я сразу понимаю, почему. Она притихла, увидев мой голый торс.
– Что-то не так?
– Нет… все так.
Я ведь не ошибусь, если сделаю вывод, что она жесть как смутилась моему голому торсу? Черт, я же этого теперь так не оставлю. Да, я все еще не хочу все испортить в отношениях с ней. Все еще не хочу перейти черту, после которой мы уже не будем так легко общаться.
Однако страсть может с головой захлестнуть меня и заставить тело действовать. Как тогда, когда я поцеловал ее.
– Позволишь зайти к тебе в гости?
– В любое время дня и ночи, – я делаю шаг в сторону, пропуская Синди, которая точно что-то задумала.
– У тебя же наверняка что-нибудь имеется в холодильнике?
– Ты проголодалась в пять утра и пришла ко мне поесть?
– Да нет же, глупенький. Я же предупреждала, у тебя эк-за-а-а-мен, – тянет она последнее слово и поднимает указательный палец к моему носу. – Экзамен. Самый настоящий. Сегодня, ученик Кларк, вы проведете весь день со мной, своим строгим наставником. Я посмотрю, как вы усвоили мои уроки, и заодно мы сразу будем проводить работу над ошибками. Итак, пока ты еще не опомнился и не выгнал меня, задание первое. – Она выдергивает из заднего кармана джинсов листок и разворачивает его. – Я надеюсь, у тебя есть мука, молоко и яйца?
– Захотела, чтобы тебя накормили оладьями? Так давай просто закажем. – Я беру телефон, но не успеваю даже снять блокировку.
– Нет-нет-нет! Ручками, Кларк, вот этими ручками, – указывает она на мои пальцы. – Мы с тобой будем готовить сами. И не какие-то там оладьи, а самые настоящие блинчики. Русские блинчики.
– Чего? Подожди, ты русская? – И как я раньше не догадался? Это ведь многое бы объяснило.
– Моя бабушка, Надежда Александровна Сорокина, была русской. Так что и я, получается, тоже. Это, кстати, ее рецепт. – С довольным и важным видом она вручает мне листок.
– Синди, ты ведь не хочешь сказать, что экзамен – это заставить меня в пять утра готовить блинчики по рецепту, который я вижу впервые?
– Ты все правильно понял. Но не переживай.
– Ты поможешь, да?
– Не переживай, я тоже ни разу их не готовила.
Я беру листок с рецептом, читаю и все больше сомневаюсь, что у нас хоть что-то получится.
Синди пытливо наблюдает, как я разбиваю три яйца в миску, как взбиваю их вилкой, как добавляю чайную ложку соли и столовую ложку сахара, как вливаю первый стакан молока и все перемешиваю. Как беру два стакана муки, просеиваю и небольшими порциями всыпаю, сразу же тщательно вымешивая. Как вливаю второй стакан молока, а после стакан кипятка. Как добавляю чайную ложку растительного масла и ставлю на плиту сковородку.
Но это если сократить описания и оставить только техническую часть. На деле же я несколько минут выковыривал из миски с разбитыми яйцами раздробившуюся скорлупу, туда-сюда носил молоко, потому что в рецепте сказано, что оно должно быть комнатной температуры, а в микроволновке греть Синди запретила, сказала, что в ней меняется вкус продуктов. Поэтому мы перелили молоко в кастрюлю и тут же стали спорить, по очереди пробуя его. Я говорил, что достаточно. Синди велела ждать еще. Я говорил, что оно перегреется. Синди все равно велела ждать. А потом настал черед муки… Я старался сеять аккуратно, но она все равно рассыпалась по всему полу. Синди решила мне помочь и, когда принесла предназначенную для пола тряпку и начала вытирать, нечаянно столкнула со стола пакет с мукой. Убирать потом пришлось еще больше. Затем Синди заставила меня повторно включать чайник, требуя, чтобы кипяток был именно крутым, иначе тесто «не заварится». Я победно выдохнул, когда влил чайную ложку масла, – на этом процесс приготовления теста закончился. Я радовался уже тому, что хоть какой-то этап готовки позади, но впереди еще была жарка…
– Я никогда не пек блины. Я даже не знаю, как это делается. Давай посмотрим видео в интернете?
– Нет! Забудь на сегодняшний день про телефон! Даже не доставай его. – Синди подходит к плите. – Так и быть, я покажу тебе, как это делается. Я говорила, что никогда не готовила блины, и это правда, тесто всегда заводила бабушка, но вот выпекать их я научилась!
Уверенно она берет в левую руку хорошо разогретую сковородку, правой хватает половник, зачерпывает тесто и тут же выливает на раскаленную поверхность. Синди довольно улыбается и выглядит так уверенно, словно она прирожденный шеф. Под громкий звук «ш-ш-ш» Синди вращает сковороду в воздухе, тем самым равномерно распределяя тесто, а затем возвращает ее на плиту.
Она ждет пару минут, вооружается лопаткой и переворачивает блин. Никогда такого не видел – он будто… в сеточку. Тонкий, румяный, нереально ароматный и чуть поджаристый. Синди снимает с плиты сковороду, поворачивает ее на девяносто градусов, и блинчик съезжает на большую плоскую тарелку.
Так с настоящим мастерством она выпекает еще шесть штук, а после мы садимся за стол у окна. Но прежде, чем мы приступаем к самому ароматному на моей памяти завтраку, Синди придвигает тарелку с блинчиками и прямо на ней складывает первый пополам, а потом два краешка по очереди заворачивает внутрь:
– Есть можно только вот так, сворачивая. Иначе не тот вкус.
– Никогда бы не подумал, что ты станешь с чем-то таким заморачиваться. Не похоже на тебя.
– Угадал. Это бабушкина причуда. Она не разрешала есть по-другому.
Я делаю первый укус, и…
– Боже, Синди… я не помню ничего вкуснее.
– В следующий раз жаришь ты.
– Тогда с тебя тесто.
Я кусаю второй блин и не могу поверить, что что-то может быть настолько вкусным:
– Синди, кем была твоя бабушка? Поваром? Этот рецепт гениален.
– Для того, чтобы готовить такие блинчики, не нужно быть поваром. Нужно быть заботливой бабушкой. Они в России все гениально вкусно готовят. Знаешь, – голос Синди становится куда серьезнее, – наверное, как для тебя дядя был самым близким и любящим человеком в детстве, так для меня таким была моя бабуля. – Большим пальцем она смахивает слезу. – Прости, никогда никому просто ничего подобного не говорила. Даже самой себе. А после того, как она умерла, веришь или нет, я еще пару лет не могла произнести это слово – бабушка – и не заплакать. Вот уж не думала, что даже спустя столько лет снова слез не сдержу. Извини.
Вот почему Синди, когда я сказал, что дяди не стало, смогла стать моей надежной опорой. Она не сказала ничего лишнего и окружила меня опекой, потому что сама прошла через подобное – через утрату самого дорогого человека. Самого родного и близкого, который показал, что мир прекрасен и полон чудес, несмотря ни на что.
Возможно, Синди такая бесшабашная и взвинченная, потому что рано оказалась предоставлена сама себе. Она слишком рано осталась без близкого и заботящегося о ней человека. Но ее бабушка, кем бы она ни была, успела воспитать из Синтии несгибаемо сильную женщину, которая притом остается милой настолько, что не отвести глаз.
Когда блинчики съедены, но кофе еще не допит, я тянусь к телефону, но Синди перехватывает его первая.
– Нет. Я же говорила, забыл? Сегодня день без телефона. Учись жить без него.
– Но это по работе.
– Что там у тебя по работе за полтора часа до ее начала?
– Дай хотя бы проверить сообщения и убедиться, что ничего серьезного. Я же не могу взять и наплевать на все. Следить за процессами вне рабочих часов – часть моих обязанностей.
– Это часть твоего маниакального желания все контролировать. Твой рабочий день начинается в восемь. Ничего сверхужасного без твоего надзора не случится. А если случится, то пусть учатся разгребать без тебя. Ты вообще-то всем за это платишь.
– Дай хотя бы быстро проверить новости.
– Нет! Это ведь то же самое! Твой гребаный контроль. Никаких новостей с утра. В мире всегда случается какое-нибудь дерьмо. Первые строки новостных топов занимает отборнейшее из видов дерьма. Катастрофы, убийства, эпидемии. Не лучший способ начать день, не считаешь?
– Думаешь, можно просто отвернуться от проблем и сделать вид, что их нет?
– Нет, но и в том, чтобы стоять и смотреть на проблемы – тоже умного мало. Я не говорю, что от них надо бежать, прятаться или отворачиваться. Просто напоминаю о том, что, если на них не таращиться, хуже не станет. Но зато твоему взору, возможно, откроется нечто иное. И, вполне вероятно, нечто хорошее. Если ты научишься это хорошее замечать, конечно же. Просто помни, если захочешь всем сердцем, твой взор непременно станет находить прекрасное. В каждом дне. В каждом встречном. В каждом мгновении.
Нашел. Уже нашел это прекрасное. Оно прямо передо мной. Держит белую чашку, оттопыривает мизинец и долго, но негромко хлюпая, отпивает кофе.
– Для меня это утро прекрасно уже тем, что сегодня я пью кофе с молоком. Обожаю его добавлять. Но пока это для меня расточительно. Но когда жизнь вот так улыбается и дарит маленькие подарочки, как тут не радоваться?
Она подпирает подбородок и смотрит в окно на просыпающийся Бостон. На небо бело-розового цвета. Влюбляясь в Синди все сильнее, я влюбляюсь в саму жизнь.
– Почему ты улыбаешься? – замечает она.
– Знаешь, каждый мой день строго подчинялся одному и тому же расписанию. Подъем всегда в шесть. Потом обязательно спорт. Потом примерно одинаковый полезный завтрак. Но пришла ты, и все теперь по-другому. Всего половина седьмого, а у нас с тобой случилось уже целое приключение. С тобой все стало иначе. И я, конечно же, не только про утреннюю рутину.
– Кларк, дело не во мне. Ты жаждал этих изменений. Ты был к ним готов. Я для тебя лишь повод пересмотреть свою жизнь. Не я, так кто-нибудь другой побудил бы тебя очнуться.
Я ничего не отвечаю. Я боюсь проговориться. Боюсь признаться в любви, будто старшеклассник. Чем дольше буду молчать о своих чувствах, тем дольше эта женщина будет рядом.
– Ну, и раз уж тебе подвернулась именно я, то слушай внимательно, Кларченок. Сейчас я стану тебя переучивать, на будущее. Мотай на ус. Никакой доставки и покупки готовой еды, а только готовка вручную. Никаких овощей и фруктов из супермаркета, они там несъедобные и безвкусные, а поход за ними на рыночек. Никакого больше начала дня с чтения новостей: если так не терпится узнать, что стряслось, пока ты спал, то в конце квартала есть чудесный газетный киоск. Знаешь, как интересно читать газеты? Ах да, еще никаких деловых костюмов вне работы, а только удобная неформальная одежда. Кстати, давай ты сегодня на работу придешь в футболке?
– Это еще зачем?
– Ну так чисто на лица коллег глянуть.
Я молчу и продолжаю с застывшим на лице недоумением смотреть на нее.
– Уже перебор, да?
– Да.
– Ничего, проспоришь ты мне в каком-нибудь вопросике и придешь потом как миленький в офис в футболочке.
Она заставила меня поехать на работу на метро. В Бостоне я никогда этого не делал. Даже не был уверен, в какой стороне от нашего дома станция. Не было никакой надобности узнавать – если вдруг машина оставалась в сервисе, я просто пересаживался на такси.
Синди ведет меня за собой. Ее бежевый осенний тренч – восхитителен. Вернее, это она, конечно же, восхитительна. Хоть в чем. И в любом настроении. В любом состоянии. С каждым дне мне все интереснее ее слушать. Потому что невозможно угадать, что у нее на уме. Ее мысли так любопытны мне, потому что абсолютно непредсказуемы.
Мы набиваемся в вагон, как селедки в бочку. Это и правда поможет мне стать другим человеком? Если Синди сказала, что да, значит, да.
Когда мы проезжаем несколько станций, Синди поворачивается ко мне лицом и оказывается практически впритык к моей груди. Смотрит снизу вверх, едва ли не касаясь меня и, так ничего и не сказав, тут же со смущением отворачивается. Она тоже чувствует ко мне что-то. Я знаю это. Смущение выдает ее с потрохами. Будь ей все равно, она бы ни за что не стеснялась этих случайных и неловких соприкосновений и взглядов. Я ей интересен. И каждый раз, когда я осознаю это, мне все сильнее хочется узнать, как далеко мы зайдем. Пусть и наперекор желаниям разума.
Мы поднимаемся в город, и Синди говорит, шагая по ступеням слева от меня:
– Сегодня, Кларк, ты не имеешь права никого из сотрудников спрашивать о проектах и рабочих задачах, пока не узнаешь хоть что-нибудь из их жизни. А в конце дня я жду от тебя таблицу с интересной информацией о каждом подчиненном.
– Какой-какой информацией?
– Интересной. Ну, ты вот знаешь, какой породы у Итана кот и куда он чаще всего блюет? Это уморительно. Ну или вот Джош, знаешь, почему никогда не ест в общей комнате? Он позволяет себе это только в те дни, когда Макфи пропускает обед. Разве не интересно тебе, почему так?
Я тру лоб и понимаю, что денек будет еще тот.
Когда мы выходим из метро, Синди останавливается как вкопанная и говорит, что подождет десять минут, прежде чем пойдет в сторону здания офиса. Она вот настолько не хочет, чтобы нас увидели вместе и начались пересуды.
Ничего не попишешь. Мне ее не переделать. Да ее и не нужно переделывать. Заставить бы только заботиться о себе, вразумить не рисковать собой и отучить совершать то, что впоследствии может навредить ей. Это наименьшее, что я могу для нее сделать.
Я покорнейше дожидаюсь пяти часов, никак не мельтеша перед Синди. Лишь пару раз я издалека незаметно поглядываю на нее. Она прекрасно держится с коллегами, такая приветливая и участливая. Как же внимательно она всех слушает.
Когда рабочий день заканчивается и в опенспейсе остается всего порядка десяти человек, я подхожу к Синди и говорю своим обычным для офиса официально-деловым тоном:
– Подготовьте, пожалуйста, план производства по образцу прошлого года. – Я кладу на ее стол тяжелую красную папку, поверх которой оставляю записку и ухожу.
«Папку потом вернешь. Она тупо для прикрытия. Я выполнил твое поручение. Ты ко мне в кабинет придешь или дождемся, когда все уйдут, и посмотрим таблицу в опенспейсе?»
Я возвращаюсь в кабинет и, честное слово, очень удивляюсь тому, что уже через пять минут раздается стук в дверь. Неужели Синди? Я был уверен, что она ни за что не придет сюда. Уже морально готовился сидеть в кабинете часа два, выжидая, пока все разойдутся, чтобы перебраться в опенспейс.
Это и правда она. Вот так просто пришла на порог. И чего это я? Она ведь и раньше сюда приходила. Может, когда ты влюблен в человека, все, что происходит у тебя вместе с ним, кажется таким особенным?
– Я буду судить строго. И учти, я проверю все факты, которые ты накорябал. Надеюсь, ты ведь даже не думал меня обманывать?
– Конечно нет. Ты же потом придумаешь мне самое изощренное наказание.
– Ну вот тут ты прав.
Я поднимаюсь из мягкого черного кресла, открываю файл с таблицей, куда вбил фамилии сотрудников и их причуды, и указываю Синди на место перед компьютером, которое освободил для нее.
– Мне в самом деле можно сесть?
– Разумеется. Хочешь, могу даже помассировать тебе плечи. – Локтями я опираюсь о спинку кресла и сжимаю пальцы в воздухе, в шутку показывая, как именно мог бы помять ей плечи.
Она чуть хмурит брови и, цокая каблуками, пересекает кабинет. Садится в кресло и подъезжает к столу. Подносит пальцы к подбородку и вчитывается. Изучает таблицу внимательно, пытливо, будто анализирует отчет. Она так сосредоточена, словно перед ней в самом деле что-то важное.
– Та-а-ак, про кота Итана правильно выведал, сиамский, блюет исключительно в его тапки. Про Джоша тоже верно узнал, он терпеть не может запаха рыбы, а Макфи почти всегда обедает ей.
Синди долго изучает документ. То поднимается по таблице, то опускается. Я все так же локтями опираюсь о спинку кресла, но, когда меняю положение тела, случайно задеваю ее плечо. Она никак не реагирует. И тогда я кладу обе руки ей на плечи. Синди не вздрагивает, не одергивает меня, не оборачивается. Она изучает таблицу дальше. Не знаю, зачем, но я в самом деле сжимаю пальцы на ее плечах. Осторожно, мягко, боясь сдавить слишком сильно. Она не останавливает меня. Не прогоняет и не возмущается.
Мои пальцы самыми нежными движениями массируют ее напряженные после долгого рабочего дня плечи. Я касаюсь кожи, одежды и локонов Синди. Смелее провожу по ее плечам и сдавливаю чуть сильнее и чуть увереннее.
– А ты прямо-таки молодец. Если честно, не ожидала, что так быстро справишься, – говорит Синди обыкновенным голосом, словно в этот момент я не делаю ничего необычного. – Но есть одна неточность.
– Какая? – Я наклоняюсь и заглядываю в экран, но руки с ее плеч так и не убираю.
Синди чуть поворачивает голову, и наши лица оказываются слишком близко. Слишком. Она смотрит на меня, а потом на мои губы и приоткрывает свои. Просто перестав думать, я целую ее. Целую. Снова и снова. Я схожу с ума от ее запаха, ее взглядов, ее энергетики, ее голоса. Она не просто дозволяет целовать себя, она делает это ничуть не менее страстно, чем я.
Если бы я не поцеловал ее сейчас первым, решилась бы на это она? Не знаю. Знаю только то, что она тянется руками ко мне. Водит пальцами по щетине, по шее, по груди.
Наконец Синди поднимается со стула, и я могу теперь в полной мере ее касаться. Целуясь, она прижимается ко мне. Я смещаю руки сначала на ее талию, а потом и на грудь. Но что дальше? Продолжу дотрагиваться до ее тела и мне прилетит пощечина? Это же Синди. Предугадать невозможно.
Разумом я понимаю, что нам не стоит спать. Но, может, наплевать на запреты мозга и сделать, чего больше всего хочется, – это и есть то, чему меня так старается обучить Синди?
Я не перестаю целовать ее горячие губы. Такие влекущие и такие пленяющие. Изредка я приоткрываю глаза, чтобы посмотреть, какая Синди красивая, когда отдается поцелую со мной. Левой рукой я притягиваю ее за талию еще ближе к себе, а правой стискиваю грудь поверх рубашки. Опускаю левую ладонь и провожу по ягодице и, не получив удара по лицу, сжимаю ее, смяв обтягивающую юбку.
Руки Синди ласкают мою шею, пока сама она все быстрее и быстрее целует меня. Она буквально воспламеняет меня, я вспыхиваю и забываю обо всем, когда ее губы соединяются с моими. У меня сейчас пульс ударов двести, не меньше, я слишком взволнован, слишком заинтригован и слишком плохо понимаю, что у Синди на уме. Все наши поцелуи до разрывала она. Но в этот раз она с этим не спешит. Я не хочу все испортить. Я боюсь потерять ее. Я не хочу тупо переспать.
Ее пальцы тянутся к моему ремню. Она легко расстегивает его и опускает ширинку моих брюк. Я приподнимаю Синди и сажаю на стол, прямо перед компьютером, где открыта таблица.
Теперь, когда она четко дала понять, что хочет переспать со мной, я уже не остановлюсь. Я задираю ее юбку и стягиваю колготки. Ее туфли падают на пол, туда же я бросаю колготки и задираю юбку еще выше. Стаскиваю с нее белье и пересекаю черту.
Я занимаюсь с ней сексом на своем рабочем столе. Она оплетает меня руками и ногами, изгибается и тянется ко мне еще ближе. Я снова соединяю губы с ее губами, и у нас получается целоваться еще страстнее, хотя я думал, что это невозможно.
Она запрокидывает голову и смотрит на меня так маняще, так властно и с таким удовольствием в глазах, что я просто теряюсь в этой женщине. Мне хотелось заняться с ней сексом так сильно, что об этом лучше было даже не думать. Мог ли я предположить, что это случится между нами сегодня? Пять тысяч процентов, что нет. Мог ли я предположить, что это вообще когда-либо случится между нами? Четыре тысячи процентов, что нет.
Сжимая всю Синди руками, я не могу перестать ее целовать. Страстно. Чувственно. Упоенно. Фанатично. Самозабвенно. Впиваюсь в ее шею губами и схожу с ума. Каждый вдох и выдох этой женщины, каждый ее всхлип и стон заставляют все мое тело гореть.
Я стягиваю Синди со стола и разворачиваю спиной. Громко шлепаю ее по голым ягодицам и целую за ухом. Я чувствую ее мурашки и не могу подавить улыбку. Всегда такая непослушная, своевольная и непредсказуемая, сейчас она так уязвима и ласкова.
После я помогаю Синди одеться, подаю ей белье, она опускает юбку и босиком плетется к диванчику. Садится и откидывает голову на спинку.
– Машина, – говорит она и смотрит на меня так, будто наш секс длился час.
– Понравилось, говоришь?
– Почему ты раньше не сказал, что классно трахаешься?
– И что бы это изменило? Ты же зарекалась спать с начальником.
– Ты прав, тогда бы пришлось увольняться.
– А теперь?
Она смотрит на меня как в полусне.
– Я уточню вопрос. Теперь, когда мы переспали, что дальше, Синди?
– Я не знаю, Кларк. Я ничего не знаю. – Она поднимается с дивана и идет к колготкам. Надевает их, обтягивая прелестные ноги капроном. – Экзамен ты сдал на отлично. Все мои догмы ты уже услышал. И теперь я не знаю, есть ли дальнейший смысл в моем менторстве. Все, что могло быть рассказано – рассказано. Так что я сама не знаю, что будет дальше. А трахаешься ты и правда классно. – Она надевает туфли, идет к выходу, надавливает пальцами на ручку, но пока не открывает дверь. – Скажи, и многих дурочек-сотрудниц ты вот так трахал на этом столе?
– Я никогда не занимался сексом на работе.
– Врешь.
– Нет.
Синди выходит из моего кабинета, и до конца дня мы с ней больше не пересекаемся.
Тем же вечером, когда я все еще остаюсь в офисе, мне поступает звонок. Я смотрю на экран и не верю, что объявился он. Почему сейчас? Чего он хочет? Может, просто не брать?
Мне звонит человек, с которым всю жизнь у меня были до ужасного противоречивые отношения. Коул.
Тысячу раз я клялся себе никогда с ним больше не связываться. Тысячу раз я жалел о том, что снова ему поверил. Но… быть может, сейчас все будет иначе? Вдруг теперь все будет нормально? Будто мы нормальная семья. Будто мы братья по-настоящему. Может, на этот раз все обойдется и Коул не сломает все, что у меня есть?
Я знаю, что этот человек никогда не объявляется в моей жизни просто так. Я не хочу брать трубку. Но делаю это.
– Дорогой мой младший братик, – произносит он самым родным голосом…
Стоит мне только услышать этот добрый тон, как я прощаю Коулу все, ослепленный верой, что он стал другим. Его слова такие беззлобные, такие правильные и не сулящие ничего скверного. Я снова говорю с ним, пусть и зарекался делать это. Ведь верю не только в то, что брат изменился, но и в то, что и сам я стал другим, а потому больше не позволю разрушить все, что у меня есть. Как и меня самого.