Тело не мое. Оно тяжелое, непослушное, сонное, злое и ничего не понимающее. Каждое подобное утро я честно обещаю себе: больше не пью. Никогда. Но мои зароки не длятся дольше, чем до очередного вечера, который зовом приключений утягивает меня куда-нибудь с непреодолимой силой.
Я продолжаю лежать в отельной постели, перекатываюсь с бока на бок и медленно осознаю, что меня разбудило. Стук. Нащупываю телефон и смотрю на время – 5:32. Какого черта так рано? Это Кларк? Или работник отеля? Меня выселяют? Штрафуют за шумное поведение вчера? А мы разве так уж шумели? Хорошо, что Кларка нет в моем номере. Когда начали целоваться, уже не сомневалась, что проснемся мы вместе. На этот раз обошлось, и славно. Но сколько мы еще так сможем?
Обернувшись в одеяло, с огромным трудом поднимаю его и себя с кровати и тащусь к двери. Зеваю и открываю ее. Даже не спросив, кто там. Жизнь однажды меня за это покарает. А потом я вижу выражение лица пришедшего, и вся дурь мигом улетучивается из моей башки.
В коридоре еще темно, утро ведь совсем раннее, но то, как вдребезги разбито сердце Кларка, мне видно отчетливо. Его душа потяжелела, сделалась мертвой и, удушая, повисла на шее. Случилось что-то ужасное. Кларк мрачен и уничтожен, он даже не может ничего произнести. Плечи его сгорблены, а взгляд недвижим.
– Кларк, что стряслось?
– На вот, возьми. – Он протягивает мне банковскую карточку.
– Зачем это?
– Купи что-нибудь черное из одежды.
– Я ничего не понимаю, прости.
– Мой дядя, мистер Брукхилл, мертв.
Струны оборвались. Шатнулась, упала и разбилась ваза. Со стола потоком ветра унесло в окно драгоценнейшие письма. Кожа от неосторожного касания лезвия рассеклась на руках. Случилось то, что заставило обмереть от ужаса.
Имею ли я право расспрашивать, что произошло? Или это непозволительно? Я не знаю. Я боюсь сделать Кларку хуже. Слава небесам, он сам решается рассказать.
– Ночью у него случился сердечный приступ, и вот мой дядя уже три часа как мертв. – Кларк произносит все это вообще без каких-либо эмоций. Он еще не в полной мере осознает, что случилось, и, вероятно, еще до конца верит.
– О, Кларк.
Я иду к нему и тянусь к его руке обеими своими. Беру его большую и теплую ладонь с мягкими пальцами. Сжимаю ее и подношу к своей щеке. Мне хочется сделать для Кларка что-нибудь очень нежное, опекающее, хоть и я и знаю: сейчас ему ничего не поможет.
От сердца Кларка оторвали и навсегда выдернули кое-что бесконечно важное. И эта пустота меж ребер будет болеть еще очень долго и остро, пока он не научится с ней жить.
Кларк никак не меняется в лице и не реагирует на мои действия, но я знаю, что ему чудовищно плохо. Мужчинам тяжелее переживать горе – все вокруг до дьявола боятся их слез и крика, поэтому они их почти никогда не показывают. Но тот шторм, что разверзается у них груди в момент величайшего горя, – нечто немыслимо страшное, масштабы чего до дрожи боязно представить. Мужчины подавляют внешние проявления душевной боли, но ее концентрация внутри оттого множится и становится запредельной для одного человеческого тела. Мужчины знают, что, дай они волю собственной боли, могут ненароком разрушить все вокруг, потому они запечатывают горе в себе, даже если тогда оно уничтожает их самих изнутри.
Я затягиваю Кларка в номер и усаживаю на кровать. Он упирается локтями в колени, пальцы сплетает в замок и прикрывает ими рот. Я льну к нему, только бы он не переваривал все эти чувства лишь внутри себя. Лучше пусть Кларк раскричится на меня, разорется, разревется, только бы он не вредил всем этим ураганом боли себе, пытаясь справиться с ним в одиночку. Я боюсь, что пагуба этих чувств способна отравить его.
Одеяло мое сползло, я и забыла, что сижу под ним голая, но Кларку на это по-настоящему все равно. Я запахиваю края и кладу голову ему на плечо. Кларк так и сидит, не расцепив рук, сложенных в замок. Он не шевелится, совсем. Только иногда громко выдыхает.
– Конференция отменена. Новая дата ее проведения не назначена. Все, кто прибыл в Нью-Йорк специально для этой встречи, уже сегодня возвращаются домой. Я лечу в Филадельфию, в родной город дяди. Там его и похоронят. Если ты откажешься ехать со мной, я пойму. В конце концов, ты не обязана отдавать почести человеку, в компании которого проработала всего два месяца.
– Я поеду.
– Спасибо.
Я нужна Кларку. Он пока еще ничего не понимает, и по-настоящему его еще не накрыло. Осознание смерти близкого и того, что теперь все иначе – мир теперь другой, может настичь его в любой момент. И я хочу быть рядом с Кларком, когда это случится. Не знаю, что мной движет, но мне кажется, что беречь этого человека – самое важное, что я вообще могу сейчас делать.
Он снимает блокировку с телефона, звуки уведомлений на котором всегда отключены. Не нарочно я замечаю, сколько у иконок мессенджеров висит сообщений. Числа трехзначные. И они растут.
Кларк открывает приложение для покупки авиабилетов и выбирает два на ближайший в Филадельфию рейс. Всего через четыре часа мы должны быть в аэропорту.
– Кларк, хочешь поесть?
– Нет.
Черт. Он совсем поник.
– Кларк, я сейчас сбегаю и куплю что-нибудь вкусное. Обещаю, тебе сразу станет легче, если ты поешь.
– Можно я посплю здесь, пока тебя не будет?
– Конечно, – только произношу я, как Кларк скидывает обувь и ложится в мою еще теплую постель. Он поворачивается ко мне спиной, и я стягиваю с себя одеяло, чтобы укрыть его спину. Быстро я влезаю в вещи, которые первыми попадаются под руку, и бегу за черной одеждой.
Я возвращаюсь меньше чем через полчаса. Тихо вхожу в номер и боюсь даже представить, в каком состоянии Кларк. Он лежит ровно так же, как и когда я уходила. Возможно, ему и правда удалось заснуть. Почти бесшумно я ставлю пакеты на столик, вынимаю из одного из них полный стакан какао и сажусь рядом с уснувшим Кларком. Он вздрагивает, когда я кладу руку ему на плечо:
– Как бы я ни хотела дать тебе поспать, нам нужно в аэропорт.
Ничего не отвечая, он садится. По лицу считывается, что он предпочел бы проснуться в любой другой реальности. Но Кларк еще просто не знает, что для него приготовлено какао.
Я поднимаю его большую ладонь и сую в нее стаканчик.
– Выпей. Только не спеши, может быть горячо.
Он запрокидывает голову и выпивает все одним махом.
Но я знаю, что на самом деле оно для этого слишком горячее. То, что у Кларка отключилась чувствительность, – плохой знак.
Я притаскиваю на кровать картонный пакет.
– Здесь булочки. Бери любые. Но мне оставь одну. А вот твоя карта. – Я опускаю ее во внутренний карман его пиджака. – Ешь, а я пока в ванную. Времени у нас не так много, опоздать нам нельзя.
Он снова ничего не отвечает. Я поднимаюсь и иду в ванную, но, приоткрыв дверь, снова оборачиваюсь:
– Кларк. – Он не поднимает на меня взгляд. – Я знаю, каково тебе. Я буду рядом. Если станет хуже, я буду еще ближе. Ты просто можешь на меня положиться.
– Спасибо, Синди.
– Не за что, босс.
Я скрываюсь в ванной и радуюсь тому, что Кларк произнес хотя бы два слова. Пусть ни к одной из булочек он так и не притронулся.
Самолет поднимает нас в небо и несет в город, в котором я никогда не была. Но никакого волнения от этого нет, все мое существо сосредоточено на Кларке. После тех его «спасибо, Синди» он больше не произнес ни-че-го за все те оставшиеся три часа до погружения в самолет, что мы не разлучались.
Он смотрит перед собой и ни на кого не реагирует. Мир стал для него отвратительным. Ведь в нем больше нет и не будет дяди. На билетном контроле я подавала сотрудникам паспорт Кларка, когда тот вдруг достал права. В самолете я заказывала бортпроводникам чай для него. Мне не было обременительно. Если так я могу быть полезна Кларку, то я просто возьму и стану его опекой. Бескорыстно. Этот человек хотел выпытать у меня, как стать счастливым, но вместо этого сделался таким разочарованным в жизни. Мне кажется, я чувствую вину. Мне жаль его. Но я знаю, какой бы ужасной ни казалась жизнь, этот период нужно просто пережить. И я помогу Кларку это сделать, а после, когда рана затянется, влюблю его заново в этот мир. А пока побуду его опорой.
– Синди, ты должна кое-что знать, – вдруг говорит он сразу после объявления посадки, когда меня, как назло, начало тошнить. Все из-за дурацкого волнения. – У меня действительно сложные родственники.
Я разворачиваю бумажный пакет и подношу ко рту. Черт. Кларк только заговорил, он хочет донести мне что-то важное, но я не уверена, что меня не вырвет в следующую секунду.
Самолет трясет, меня мутит, а выйти в уборную во время посадки нельзя. Кларк не обращает внимания ни на то, как я позеленела, ни на то, как шуршу пакетиком.
– Я внимательно тебя слушаю.
– Я ведь тебе еще ничего толком не сказал о родителях.
– И что с ними?
– Они всего лишь требуют от своих сыновей безупречности.
– Разве у тебя с этим проблемы?
– Да. И я не уверен, что хотел бы сегодня видеть хоть кого-нибудь из своей семьи. Они не очень-то любили дядю. Уверен, они и сегодня станут говорить только о бизнесе, сделках, полученной прибыли и наращенных связях. Я совсем не хочу видеть родственников, которые и в день похорон не найдут повода вспомнить что-нибудь хорошее о дяде и станут только рассуждать о том, сколько всего он не успел сделать для компании. Боюсь, я могу вспылить и съездить одному из братьев по челюсти. И хорошо, если только одному. Когда я так разбит, то вряд ли смогу быть учтивым и правильным, понимаешь? Я не смогу делать вид, что они мне не отвратительны. Не смогу делать вид, что меня не тошнит от того, какими все они стали. А вот дядя, он… он был не таким. – Кларк затыкает себе рот костяшками, и я кладу руку ему на плечо.
– Кларк, все, что ты хочешь сказать о дяде, скажи мне сейчас.
Я знаю, каково это, когда все твои мысли только об ушедшем человеке. Хочется говорить только о нем, рассказывать, каким он был неповторимым, как много он для тебя сделал и сколько вместе вы планировали. Но делать это в трауре очень тяжело, каждое воспоминание, каждое всколыхнутое чувство режет тебя до слез. А потом… после… когда боль стихает… кто бы что ни говорил, люди боятся говорить о мертвых и рассказывать, как они их любили. Мы оставляем нерассказанными истории о них, потому что просто не знаем, как правильно о них поведать и кому.
Невысказанные истории и замолчанные чувства живут в нас годами, сплетаются с нами и иногда прорываются ужасом, стоит проснуться ночью или остаться одному в тишине. Поэтому, если есть такая возможность, лучшее, что можно сделать для человека в горе, – это обнять его и молча, обязательно молча, слушать его, позволяя ему рыдать и рассказывать о том, кого он, быть может, больше всего на свете любил. Нужно дать близкому выплакать всю боль и безмолвно быть рядом. Лучшее, что можно сделать для человека в острой фазе принятия горя, – это обеспечить молчаливое соприсутствие.
– Кларк, я бы очень хотела послушать о твоем дяде все, что ты захочешь рассказать.
– Он был мне самым близким в семье человеком. Для моих отца и матери трудоголизм стал смыслом существования. А смысл существования родителя почти всегда передается и ребенку. Ни я, ни Ноэл, ни Коул исключениями не стали, пусть и пришли мы к повторению сценария жизни родителей каждый по-своему. Сколько себя помню, в моей семье все занятия, кроме работы и учебы, всегда считались чем-то глупым и постыдным, пустой тратой времени. А вот дядя был другим. Только после двадцати лет я понял, что именно благодаря его влиянию на меня в детстве я сейчас остаюсь человеком. Ребенком и подростком я проводил с дядей столько времени, сколько мог. Без исключений всякий раз на каникулы я уезжал к нему. Учиться поступил в тот город, где жил и работал он. Для отца и матери моей личности будто бы никогда не существовало. Но не для дяди. Он говорил со мной и слушал меня, показывал этот мир, учил всему и, возможно, считал своим сыном. У дяди не было цели доказать мне, что мир уродлив и враждебен, что люди скоты и ублюдки, а сам я – идиот и ничтожество. Но именно это я чувствовал, перешагнув порог родного дома. Чувствовал, что обязан биться за право зваться достойным человеком. Должен, выгрызая, доказывать, что имею право быть в этом мире. Обязан убеждать родителей, что они не зря дали мне жизнь, и будто обязан оправдываться за собственное существование. И делать все это, беспрестанно соревнуясь с братьями. Однако вся эта сумасшедшая гонка затихала и забывалась, когда я приезжал в дом дяди. И заново набирала обороты, когда переступал порог собственного дома. Так или иначе детство и юность, какими бы они ни были, окончились, и больше у меня не было никакой надобности жить в семье родителей. Когда я покинул их дом, нужды доказывать, что я достоин жить в этом мире, не осталось. Но не для Ноэла и Коула. Поразительно, им обоим за тридцать, но они неуклонно продолжают эту игру в угождение родителям и соревнование за звание самого лучшего сына. Я же, выбывший из гонки, перестал считаться человеком достойным. К тому же я был любимчиком дяди, человека, которого всячески критиковали родители. Так что для собственной семьи я, как ты поняла, случай безнадежный и запущенный.
– Кларк, да это же просто чудо, что в твоей жизни был такой человек, как дядя!
– Да, Синди, но я до конца своих дней буду винить себя за то, что в последние годы мы почти не созванивались. А в те редкие моменты, когда это происходило, в конце каждого разговора всякий раз мы обещали друг другу вместе куда-нибудь съездить и повидаться вне кабинетов. Например, порыбачить у лесного озера, как когда-то в моем детстве. Но поездка раз за разом откладывалась, потому что и я, и он все время увязали в работе, а вот теперь… теперь, когда жизнь дяди внезапно оборвалась… ничему уже не бывать. – Кларк закрывает ладонью лицо, но плакать он не может, как бы ни пытался, – его так растили.
Я обнимаю Кларка сбоку и притягиваюсь к нему настолько, насколько позволяет ремень. Глажу по спине и просто даю почувствовать, что он не один в своем огромном горе и невосполнимой утрате. Провожу по его волосам кончиками пальцев снова и снова, осознавая, что лечу на похороны вовсе не владельца компании, а родного и дорогого дяди Кларка. Совсем скоро я встречу всю их семью. И моя задача – помочь Кларку выстоять. Выстоять среди тех, кто холоден и жесток. Выстоять тогда, когда он полностью разбит.
Кларк кажется таким сильным, собранным и сдержанным. Но его грудная клетка дрожит от частых вздохов. Даже тот человек, кто является эталоном для всех в нашей компании, может оказаться в ситуации, когда он слаб, беззащитен и не знает, что делать. Для этого я буду рядом. Теперь, когда в сложной ситуации Кларк, а не я, мой черед подставить крепкое плечо.