Кларк

– Просто скажи, почему тебе так важно меня напоить?

– Так ты будешь меньше сопротивляться тому, что я говорю. Ты очень закрыт, для начала напоить тебя просто необходимо, чтобы ты хотя бы немного ослабил контроль. Позже в планах обходиться без этого, конечно.

Синди распечатывает бургер с таким же восторгом, будто ребенок, нашедший рождественский подарок под елкой, и глаза ее горят соответствующе. Обеими руками она придерживает булочку и делает маленькие укусы. Очень маленькие, но частые.

Ест Синди просто очаровательно. Нет, я не имею в виду аккуратно, а именно очаровательно. Но я отказываю себе в удовольствии бесцеремонно рассматривать ее и только немного поглядываю. Иногда она кладет бургер, чтобы отпить кофе. Жадно отпить кофе. Сейчас ее левая рука держит стаканчик, а правая тянется в противоположную сторону, чтобы взять картошку, которую сначала макает в соус. Она погружает картошку в рот с какой-то особой грациозностью.

Я не могу разобраться: Синтия нарочно рисуется или такова ее естественная органика? Похоже, сколько времени я бы ни провел с этой женщиной, меньше вопросов у меня не станет.

Пусть Синди жует быстро, она, тем не менее, успевает наслаждаться каждым укусом и каждым глотком. Я по-прежнему вижу всю палитру удовольствия на ее лице. И это прекрасное зрелище. Черт, или я просто влюбился? И вся эта дурацкая беспочвенная очарованность всем подряд в Синди из-за гормонов? Не знаю.

– Ты чего приуныл?

– Нет, вовсе нет.

– Вижу по глазам, что ты о чем-то скверном сейчас думал. Давай пей и рассказывай все, что у тебя на душе. Считай, сеанс нашей терапии начался.

– У тебя соус вот здесь. – Я показываю на свой левый уголок рта, и Синди тут же касается губ салфеткой.

– А ну-ка быстро все выложил мне.

– Синди, я не до конца тебя понимаю. От завтрашней конференции зависит твое будущее, но ты решила напиться, слоняться ночью по городу и вообще не переживаешь о своей судьбе. По итогам твоего выступления будет ясно, или ты получишь повышение и с ним престижный оклад, или заимеешь потребность искать новую работу.

– Да, все это важно. Но я не буду лезть из кожи вон, лишь бы только коснуться того самого пресловутого «успеха». Ну уволишь ты меня, значит, офис – не мое. Перееду в другой район Бостона, где аренда ниже, найду работу, на которой боссы меньше мучают сотрудников и где больше свободы. Вон хоть бургеры буду жарить. Я вижу одни плюсы в любом из исходов, сечешь? Я не ставлю себе высоченные цели, и у меня нет никаких планов. И не парюсь я о том, что будет, потому что умею наслаждаться настоящим, каким бы оно ни было, сечешь?

– Синди, будь ты хоть немного серьезнее, многого бы добилась в нашем деле. Честно, мне больно видеть то, как тебе плевать на себя.

Последняя фраза оказалась перебором. Невольно я попал в яблочко. Не нарочно нащупал ее триггер.

– Мне… плевать на себя? – она отставляет стаканчик и смотрит прямо, но не на меня, а в пустоту. – А ведь действительно, в этом есть что-то похожее на правду. Мне… плевать на себя… – медленно и отрешенно повторяет Синди вновь и вновь, словно пробуя эту фразу на вкус. Будто, произнося вслух, легче понять ее смысл.

– Синди, прости, пожалуйста, я не хотел обидеть тебя.

– Нет, Кларченок, ты оказался чертовски прав. Кажется, именно то, что ты произнес, со мной и было. Но я как-то смогла это преодолеть, перерасти и выкарабкаться. Как я уже говорила, мы то, что сделали из нас родители. Наплевательское отношение к себе – это то, что привила мне мама. Ей было плевать на меня, и мне теперь тоже. Я могла расшибаться на велосипеде, пропадать где-нибудь до самого позднего вечера и учиться как придется. И за это мне ничего не было. Маме было все равно на меня, мне было все равно на себя. Но важно то, что я выросла и поняла, что то, каким было отношение матери ко мне, вообще-то, больше ничего не значит. И теперь я сама решаю, как относиться и к себе, и к ней, и к ценности своей жизни. Да, я осознаю, что в чем-то слишком уж легкомысленна, но больше мне не плевать на себя. Я о себе забочусь. Я знаю, что, в каком бы дерьме ни оказалась, смогу выкарабкаться. Просто чуть более умные люди избегают дерьма, а я не так осторожна. То-то и всего. Но ты молодец, Кларченок, смог подсмотреть мой секретик и напомнить мне о нем. Напомнить, что, вообще-то, я скала нахрен. Знаешь, Кларк, раз уж мы тут разоткровенничались, – обращается Синди уже куда более расслабленно, запуская руку в волосы и опираясь локтем о стол. – Мне до безумия понравилось, что ты обо мне как-то брякнул. Получилось у тебя это, скорее всего, случайно, но я запомнила и отнеслась серьезно. Благодаря тебе, Кларк, я поняла, что у меня есть своя философия.

– Милая Синди, я хочу узнать каждую ее догму. Записать дословно, изучить досконально и запомнить в совершенстве.

– Господи, да как же тебя исправить? – Она резко садится ровно и ударяет кулачками по столу. Вышло чересчур громко, но Синди, конечно же, все равно. – Ты, даже когда мы отдыхаем, думаешь про гребаное «обучение». А с ним, наверное, и про гребаный «рост» и это твое гребаное «достигаторство». Будто для тебя смысл существования заключается только в том, чтобы быть самым примерным мальчиком и получить за это похвалу, признание и статус. Но, сдается мне, это не твои цели. Тебе вложили их в голову, но ты можешь постараться и выбросить из нее все, что тебе не принадлежит. Здесь работает то же правило, что и со мной. Мы то, что сделали из нас родители, но только нам решать, как быть с этим. Продолжать подыгрывать установкам и тому образу жизни, что мы видели у родителей, или осознать, что все это не твое, и двинуться дальше, по своему пути. Кларк, дай угадаю, ты, скорее всего, хорошо понимаешь, о чем я говорю, и нечто подобное не раз уже слышал. Но ты остался там, где ты есть, потому что боишься жизни, не так ли?

Девушка, которая раз за разом ошибалась в своих догадках и предположениях обо мне, сейчас взяла и попала в самый центр мишени. Она своим поразительно точным наблюдением и проницательностью буквально пригвоздила меня, да так, что я не смею ни прервать ее, ни возразить ей.

– Кларк, но скажи мне, разве ты сам не понимаешь, что жизнь одинаково оборвется, чего бы ты ни добился? Пока ты отчаянно лепишь из себя идеал, твоя жизнь проходит, она сокращается каждый миг. Так скажи же мне прямо, что у тебя есть, кроме работы и статуса? Ты вообще хоть как-нибудь развлекаешься? Ты когда в последний раз смеялся от всего сердца? Ты хоть сколько-нибудь счастлив, ходя на все эти деловые встречи и сдавая очередные проекты?

– Да, мне это нравится.

– Не сомневаюсь. Но разве, засыпая, ты не думаешь, что это явно не то, чего бы ты хотел от жизни?

Она попадает в яблочко из арбалета метров со ста. Играючи натягивает тетиву, без усилий целится и легко запускает очередную стрелу. Она попадает в центр мишени так непринужденно и просто.

– Синди, когда я наконец-то нашел человека, который все про меня понял и готов направить это в нужное русло, я ни за что не могу упустить тебя. – Я беру ее руку обеими своими и смотрю с надеждой. – Синтия О'Гейл, делай со мной все, что хочешь. Примени самые жесткие техники. Не щади. Не делай скидок. Только вытащи меня из того, в чем я увяз. Напиши мне программу. Составь расписание. Я стану лучшим учеником. Я заплачу столько, сколько скажешь. Только помоги мне.

– Господи, ты даже не замечаешь этого за собой! Ты абсолютно все сводишь к обучению, которое можно пройти и получить очередную «ачивку». Но знаешь, что я отвечу на твою просьбу? Решительное нет! Я не выдам тебе сертификат о прохождении обучения, не награжу званием лучшего адепта философии Синтии О'Гейл. Хрен там. И знаешь, почему? Потому все это будет липой. Будь я поумнее, заломила бы сейчас ценник и лила бы тебе воду в уши. Но тебе, Кларченок, повезло, что ты встретил именно меня. И я готова честно сказать: нет способа обучиться тому, чего ты так хочешь. Но ты можешь заразиться моим видением мира, загореться им от меня, услышав мои влюбленные рассказы о тех вещах, о которых, вероятно, никогда ранее не задумывался. Все, что тебе нужно, – это мотать на ус, пока я рядом. А на твои ошибки, так уж и быть, я любезно укажу. И не кисни ты так, не брошу я тебя, бедолага.

Она вынимает из сумочки коньяк, поглядывает на работников за кассой, жестом показывает мне скинуть крышки со стаканчиков кофе и снова подливает в них. Прячет бутылку в сумку и пересаживается с места напротив на диван. Теперь Синди сбоку от меня, совсем рядом. Она путает стаканчики и берет мой.

– Рассказывай, что там у тебя с семьей. Ты уже обмолвился, что есть дядя и есть отец, они не похожи и бизнесы ведут тоже по-разному.

– Именно. Я из семьи Клайберн. Моя настоящая фамилия Клайберн.

– Подожди, подожди… ты же не хочешь сказать, что самое большое на Северо-Востоке агентство недвижимости – за вами?

– За нами.

– А еще сеть отелей.

– Ага.

– И сеть строительных фирм.

– Все так.

Синди хлопает себя ладонью по лбу. Она смотрит на меня круглыми глазами и не верит услышанному.

– Я взял другую фамилию и устроился в крошечный, не самый перспективный филиал дяди, которого ты знаешь как мистера Брукхилла. Именно конференция с ним нас завтра ожидает. Фамилию мне пришлось сменить, чтобы дядя не узнал, что новый амбициозный сотрудник – родной племянник. Я хотел и до сих пор хочу добиться всего самостоятельно.

– И откуда такое рвение?

– Видел, что стало со старшими братьями.

– И что же?

Я немного заминаюсь, но, увидев в глазах Синтии неподдельный интерес, делаю глотков пять «кофе» и принимаюсь рассказывать.

– Ноэл. Старше меня на три года. Если бы ты увидела его, подумала бы, что он мой брат-близнец. Внешне мы копия друг друга. Но, перекинувшись с ним лишь парой фраз, ты бы поняла, что это не я. Ноэл с перебором галантен, слащав и вежлив, но он оберет до нитки любого, кто придет к нему. И Ноэл сделает все это с улыбкой. Он заболтает и нежно принудит подписать даже самые невыгодные контракты. И все это под соусом лести и улыбчивости. Меня пугает в нем то, что он всегда одинаковый, всегда в одном расположении духа. Излишне вежлив, добр, мил и учтив, но все это напускное. Таков его выработанный рефлекс. А какой Ноэл на самом деле, боюсь, не знает даже он сам. Он слишком давно оставил себя, а маска вросла в кожу, навсегда спрятав настоящее лицо.

Синди слушает так внимательно. Я не видел у нее такого сосредоточенного вида, даже когда мы разбирали текст ее доклада, сверяли таблицы и вносили правки в сотый раз.

– А еще есть Коул. Старше меня на семь лет. Внешне совсем не похож на нас с Ноэлом. Его вообще сложно принять за родного нам брата, хоть это и так. Он безэмоционален, жесток и расчетлив. Если у тебя есть что взять, он это заберет. Взгляд Коула так холоден, а руки до того ледяные, что невольно задумываешься, а может, у него и правда нет души? Его любимый метод работы – это заприметить развивающуюся компанию, выкупить ее задешево под предлогом устроить проблемы с налоговой или проверяющими инспекциями, а потом высосать из нее все до последнего цента, сокращая штат и расходы до предела. До момента, пока некогда перспективная компания не развалится и не разбегутся работники, оставшиеся в изменившихся условиях из чистого энтузиазма и любви к своему делу. За годы Коул поглотил так несколько десятков компаний. Люди для него – ничто. Он не считается с разрушенными судьбами, с уничтоженными мечтами и с разбитыми сердцами. А еще он женат, но у него десяток любовниц. И все об этом знают. И то, чего я боюсь, Синди, – это однажды превратиться в кого-то из своих братьев и даже этого не заметить. Я сменил фамилию, но я все еще Клайберн, и меня пугают собственные перспективы: и Ноэл, и Коул так или иначе выполнили волю родителей и стали акулами, глотающими жертв, даже не пережевывая.

– А ваш дядя, как ты уже упоминал, не такой, верно?

– Именно. Он пример того, что бизнесмен может быть ухватистым, но притом совсем не жестоким. Мистер Брукхилл строит империю, а не разрушает другие. Его подход мне очень импонирует. Родные называли меня последним идиотом, но я был рад переехать в Бостон. Мне нравилось втайне от дяди работать в его компании. Ведь я хотел по-честному пробиться наверх и скрывать от него свою личность как можно дольше.

– И у тебя получилось?

– Да, дядя узнал, что я работаю на него, уже когда меня назначили генеральным, то есть по прошествии нескольких лет. Он долго смеялся и называл меня «сукиным сыном», но тут же следом просил не рассказывать об этом прозвище моей маме.

– Ты любишь дядю больше, чем родителей, не так ли?

– Знаешь, ты сейчас задала вопрос, который обычно люди стесняются задать даже самим себе и блокируют его на уровне подсознания. Когда становишься старше и оглядываешься на прошлое, лучше не спрашивать себя, любишь ли ты на самом деле своих родных после всех их поступков. Лучше не думать об этом и априори оставаться им благодарными. Но подметила ты верно. Наверное, дядю я правда люблю больше матери и отца.

Я делаю небольшую паузу и хочу немного уйти от мрачных тем, от разговора на которые может стать совсем уж тяжело на душе.

– У мистера Брукхилла завтра будет строгий вид, но, когда ты подойдешь к нему после конференции, он тебе понравится. У него доброе сердце. Такое никогда нельзя скрыть. Глаза, жесты, мимика, тон голоса – все выдаст в нем добряка с чистыми помыслами. Я очень рад тому, что он вообще есть в моей жизни. Дядя именно та причина, почему я до сих пор человек, а не машина по выкачиванию денег из других.

– Славно, что ты осознаешь это. Славно, что в твоем детстве был взрослый, который не дал тебе сойти с ума, когда было тяжело. Славно, что в твоей жизни есть ориентир, который помогает тебе оставаться человеком. Честно говоря, не ожидала, что ты сейчас разоткровенничаешься. Правда. Думала, добиться от тебя искренней истории будет куда сложнее. Так что ты уже молодец, Кларк, продолжай, и мы доберемся до тебя настоящего, до того, какой ты есть на самом деле.

И действительно, я никогда никому не говорил тех вещей, которые сейчас так легко разболтал Синтии. Это все потому, что она волшебная. Сама материя жизни с ней иная. Эта женщина будто ионизирует свет, тепло и уют.

– Синтия, ты удивительная, ты знаешь? Тебе ведь точно кто-нибудь говорил об этом?

– Ага, мой бывший, при каждой удобной возможности.

– И что там с ним, с этим твоим бывшим? Уж прости, не хотел спрашивать, но ты сама снова обмолвилась. Ты же явно зла на него, не так ли?

Синди наливает коньяк в остатки кофе, уже ни на кого не оглядываясь. Берет большим, средним и указательным сразу две соломинки картошки. Чуть запрокидывает голову и допивает коньяк, в котором было совсем немного кофе, а потом надкусывает обе дольки картошки.

– Он долго и упорно мне рассказывал, какая я неповторимая, чудесная, одна такая во всем мире и единственная в его жизни. Он затирал мне, что никогда таких не встречал, что женится. Совсем скоро я узнала, что точно таких же чудесных и неповторимых невест у него было несколько. Да, прямо одновременно со мной. И все они, ровно так же, как и я, поручились за него по кредитам. А на вырученные деньги он упорхнул в Индию. Не взяв с собой даже кого-то из нас. И спасибо ему за это. Знаешь, как было бы обидно, прихвати он с собой женщину? Гораздо легче оттого, что он кинул всех нас одинаково. Это даже как-то объединяет. Как-то обнадеживает, что ты не одна такая дурочка, а есть еще минимум четыре таких же. У нас даже есть общий чатик.

– Ты так легко говоришь о случившемся, ты не сильно любила его?

– Все закрутилось как-то слишком быстро. Я должна была заподозрить неладное, когда через два месяца после знакомства он позвал меня замуж. Нормальный человек бы насторожился, а я не стала. Но именно оттого, что наши любовные клятвы были такими быстротечными, они не стали серьезными. Сердце мое по нему не болело. Но душа очень злилась. И до сих пор злится. Он подорвал мою веру в людей, понимаешь?

– Да. Надеюсь, следующий твой парень будет тебя заслуживать и не причинит боли.

– О да, но пока никаких парней. Я зареклась: никаких новых отношений, пока не завершены старые. А завершатся они, когда я внесу последний платеж по кредиту бывшего. Так что пока никаких приключений, в том числе любовных – слишком уж много я потеряла.

– Было что-то кроме денег?

– О да. Я ведь, вообще-то, иллюстратор детских сказок. Но не какой-то там известный или обалдеть какой профессиональный. Я самоучка и никакой художественной школы или курсов не заканчивала. Настоящие художники, когда видят мои работы, говорят только о том, сколько в них недопустимых ошибок и что так рисовать в корне неправильно. Но мне, детям и их родителям нравится. Я работала на фрилансе и ловила заказы от маленьких издательств. Я просто это обожала. Но денег в этой сфере мало. Поэтому, наломав дров об дурацкого бывшего, я вынуждена была все бросить и поехать работать туда, где деньги есть. В небоскребы, где люди носят пиджаки и портмоне, где все строгие и деловые, а обязанности скучные и нескончаемые.

– Синди, давай я погашу кредит.

– Нет! Точно нет. Без вариантов. От этого станет только хуже, ведь тогда я буду должна уже другому мужчине. Понимаешь, я из тех, кто вверяет судьбу в руки удачи, а не мужчины.

– Я бы сказал тебе, что ты классная, но не хочу повторять слова твоего бывшего.

– Не повторишь. Вот так он не говорил.

У меня мозг плавится, когда она вот такая беззаботная рядом. Она сидит так близко, что теперь я уверен: из тысячи других я распознаю ее парфюм. Резкий и сладкий. Как и сама Синди. У нее такие шикарные волосы, густые, длинные, непослушные и вьющиеся. Я бы хотел запустить руку ей за ухо, притянуть к себе и поцеловать в губы, которые сегодня не оказались накрашены той помадой цвета сочащейся вишни.

– Меня что-то в сон потянуло, – зевает она и прикрывает рот ладонью. – Идем? – встает Синди с дивана.

Мы выходим из ресторанчика, я беру из ее рук зонт, но он больше не нужен. Дождь закончился.

– Ура! Ура! Я смогу посмотреть на Нью-Йорк без дождя! – радостно хлопает в ладоши Синди и убегает вперед, огибая лужи. – Скажи, ты замечаешь, как красиво? Ты только взгляни на этот цветочный магазин! Да он же снаружи буквально утопает в гроздьях фиолетовых глициний! Боюсь даже думать, сколько столь щедрое украшение витрины могло стоить. О, боже мой! – Ее внимание переключается на следующий магазин, к которому она ринулась, позабыв обегать лужи. – Как жаль, что книжный в это время уже не работает… – останавливается она перед его стеклянной витриной. – О, посмотри, здесь, кажется, продают букинистику! Все такое давнее, мне совсем не хочется говорить старое, ведь все так аккуратно сохранено. Теплый, очень желтый свет ламп под витриной помогает лучше разглядеть чудо книжной лавки, открытой здесь явно не первое десятилетие. – Синди оборачивается и смотрит на меня улыбаясь. Она вскидывает руки и делает несколько шагов спиной. – Я так счастлива. Кларк, ты о чем так задумался? Разве ты не видишь, как красиво кругом?

– Вижу. Когда ты подсказываешь, сразу становится видно.

Я солгал ей. Все это время я смотрел только на нее. И чем восторженнее лицо Синди, тем больше мне нравится. Во мне просыпается желание жить, делать глупости и чудачества, когда она рядом. Мне хочется творить безумства, видя ее, слыша ее, касаясь ее.

Синди идет впереди на два шага, держит путь в отель, пританцовывая в свете ночных вывесок и под звуки рева машин. Ей идет сумасшествие. Она в нем органична. Она живая, бойкая, энергичная, эта женщина по-своему романтична, а еще нечеловечески несгибаема. Пока она идет впереди, вот так пританцовывая, я буду следовать за ней куда угодно.

Я сделал именно то, чего не должен был делать. Я влюбился.

Но я не хочу, чтобы она узнала. Ведь это гарантированно все испортит.

Не предупредив, я подбегаю к Синтии и поднимаю на руки. От неожиданности она вскрикивает, а я кружу ее прямо посреди улицы. Она звонко смеется, и от того, что я делаю, и от того, что она перепугалась.

Мы бродим ночью по Нью-Йорку, только что прошел дождь, а наш путь в отель озарен огнями вывесок. Я не припомню, когда улицы города были бы красивее. Я не припомню, когда вдыхать воздух было бы свободнее. Обратный путь в отель оказался каким-то очень уж коротким. Непростительно коротким.

В лифте, на котором мы поднимаемся еще с пятью постояльцами, Синди тянет меня за плечо, чтобы я наклонился. Она говорит мне на ухо так тихо и близко, что получается слишком сексуально:

– Как насчет того, чтобы зайти ко мне? – Но она спешит объясниться, так что не остается и шанса понять ее неправильно. – Если ты не против, я покажу тебе свои иллюстрации. Но только если тебе интересно.

– Очень.

Мы переступаем порог ее номера, и Синди тут же разувается и наклоняется, обхватив лодыжки и сморщившись.

– Как же ноги устают из-за каблуков, это просто ужас.

– Хочешь, завтра буду носить тебя на руках?

– Хаха, спасибо, нет. Кстати, Кларк, прошу тебя, если ты поймешь, что уже семь часов утра, а я все еще сплю, молю, разбуди меня.

– Договорились.

Она вынимает из специальной сумки ноутбук, ставит его на столик и принимается искать. Кликает, кликает, а потом победоносно объявляет:

– Вот они!

Да, она была права, когда сказала, что ее работы далеки от классических иллюстраций к сказкам. Но и каким-то артхаусом, уродством или абстракционизмом тоже не назвать. Гамма очень приглушенная. На удивление, ярких цветов почти нет, они служат только точечными акцентами. Животные в основном серые или бежевые, с вытянутыми мордами и по-своему милые. Детали фона на страницах более чем проработанные, но в своем стиле – с завитушками, узорами и мозаиками. Это не просто картинки, их хочется рассматривать, исследовать, погружаться в них. Иллюстрации Синди интересны и без текста, и без знания сюжета, они уже несут его в себе. Они не просто отображают историю, они и сами по себе – целая история. Каждый сантиметр рисунка полон деталей, смысла и причудливости. Как и сама Синди.

– Ну, как тебе? С точки зрения перфекциониста, мои иллюстрации – бесталанная глупая ерунда или то, что имеет право на существование?

– Я куплю все книги, которые ты иллюстрировала.

Она явно не это ожидала услышать. Синди хлопает ресницами и ничего от смущения не отвечает.

– Давай договоримся, Кларк. Пусть между нами не будет ни грамма лести, ладно?

– Разумеется. И в мыслях не было.

– Что ж, в таком случае, если скупить эти книги – то, чего ты на самом деле хочешь, пусть так и будет. В конце концов, побудить тебя делать то, чего ты истинно хочешь – и есть первый шаг к твоему исцелению.

– То есть ты хочешь сказать, что если я буду отлавливать импульсы того, чего хочу, и делать это, то найду себя?

– Именно. Чтобы стать счастливым, нужно просто понять, что тебя таковым делает. Но допетрить, что это будут за действия, не так уж просто. Мне, чтобы стать счастливой, сегодня нужно было поесть той еды, которой захотелось больше всего на свете. – Она говорит гипнотически. Она заколдовывает меня и все сильнее очаровывает. После каждого ее слова мое сердце бьется чаще. – Так что замри, прислушайся к себе и осознай, чего ты больше всего хочешь. Сможешь это исполнить – приблизишься к тому, чтобы стать счастливым.

И в следующую же секунду я решаюсь сделать то, чего больше всего хочу. За один шаг сокращаю расстояние между мной и Синтией и целую ее. Пусть и прекрасно, прекрасно знаю, что это нерационально. Я делаю именно то, чего больше всего не хотел допускать.

Этот поцелуй еще лучше, чем тот наш первый. Целуется Синди незабываемо великолепно. И, к моему удивлению, что бы она ни говорила про отношения, которых не хочет, Синди отвечает взаимностью сразу. Мы впиваемся в губы друг друга, я наконец-то запускаю руку в ее мягкие волосы на затылке, а она сжимает рубашку на моей груди.

Синтия хотела целовать меня ничуть не меньше, чем я ее.

Второй рукой я притягиваю ее за талию чуть к себе ближе и понимаю, что все это время она стояла на носочках. Должно быть, у нее ужасно затекли и без того уставшие ноги, но она все равно не разрывает поцелуй. Мы оба не знаем, к чему он нас приведет. Но оба хорошо понимаем: его вообще нельзя было допускать. А теперь, когда нам обоим известно, что никто из нас не хочет прекращать целоваться, вообще непонятно, как поступить дальше.

У нее сладкие, ну очень сладкие губы. Они так прочно стали ассоциироваться у меня с вишней, что даже будто бы вкус у них именно такой.

Она опускается с носочков, и мы разрываем поцелуй.

– Синди, ты будешь моей девушкой?

– Не-а. Я же говорила, никаких новых отношений, пока я разгребаю последствия старых. Доброй ночи, Кларк, спасибо за этот вечер, и не забудь разбудить меня утром, если вдруг я просплю.

Я открываю дверь, перешагиваю порог и оборачиваюсь, а Синди посылает мне воздушный поцелуй. Такая милая мелочь, но с каким же поразительным теплом она это сделала.

Ковер в длинном коридоре отеля идеально заглушает звуки шагов. Я захожу в свой номер, запираю дверь и понимаю, что мне очень жарко. Ослабляю галстук и ощущаю, что тело горит – я влюбился. Все мое существо, все мои мысли, все мои планы – все пылает.

Синтия О'Гейл, ты меня или спасешь, или уничтожишь.

После тебя я или освобожусь от гнета, который несу с рождения, или, подобно братьям, перестану быть человеком. Синтия О'Гейл, ты застала меня в самый сложный период моей жизни, я чувствую, что стою у пропасти.

Но я еще не знал, что мне готовит завтра…