До окончания лётного дня никто не хотел признавать столь ощутимую потерю в полку.

Вопрос с признанием отложили до вечера. В назначенное время вызванные для разговора люди сидели в штабной землянке.

Все молчали. Артемьев сидел перед столом Коровина, сгорбившись и опустив голову. Рядом с ним сидел и один из лётчиков первой эскадрильи — сержант Орланов.

Заместитель командира полка Гаврилов упёрся в стену землянки и держал в руках железную кружку с давно остывшим чаем.

Командир полка майор Коровин нервно мерил шагами пространство у своего стола. Заложив руки за спину, он чеканил шаг, и только скрип дощатого пола да потрескивание дров в печке нарушали мёртвую тишину.

Я же сидел на простом деревянном ящике в ожидании развязки и получения достоверной информации.

— Ты не мог ошибиться, Борисыч? — спросил Гаврилов у Артемьева.

— Там всё было хорошо видно. Я был бы рад, если ошибаюсь, но… не выжил он, короче, — ответил командир одного из звеньев моей эскадрильи.

К доске, где указывался боевой расчёт полка, подошёл штабной писарь и приготовился вновь «исправить» количество лётного состава в полку.

— Нет, пока. Сейчас комиссар вернётся, и тогда сотрёшь, — остановил его Гаврилов.

Коровин сурово взглянул на писаря в звании сержанта и показал ему вернуться на своё место.

— Борисыч, давай ещё раз. Как всё было? — спросил я.

Артемьев прокашлялся и начал рассказывать. Он смотрел в одну точку перед собой и говорил ровным голосом.

— «Худые» свалились на штурмовиков сверху. Ударная группа уже была скована боями. Мы, как и положено, отсекали их от «горбатых». Они штурмовку как раз закончили и на обратный курс встали. Тут опять вынырнул, как чёрт из табакерки, этот…

— «Матёрый»? — перебил его Коровин.

— Да. Мессеров вокруг штук восемь было. А эта тварь прям на замыкающего «горбатого» пикировал. Ну один из Яков пошёл за «экспертом».

— Шадрин? — спросил я и посмотрел на Орланова.

Сержант кивнул, и сам продолжил рассказывать.

— Да. Атаковал его. Я за командиром, а он мне говорит прикрывать «горбатых». А куда я его одного⁈ Ведь я же ведомый, а он мне…

— Приказы надо выполнять, Орланов. Значит, в тот момент так было надо. Что дальше было? — спросил Коровин.

— Я пока крутился, смотрю, а капитан Шадрин уже на хвосте у «эксперта». Даже сказал в эфир, что зацепил его. А потом смотрю, у командира дым повалил.

Орланов закончил, и вновь продолжил Артемьев.

— Я ему кричу, прыгай, а он ни в какую. Через минуту вижу, что от его самолёта отделилась точка. А потом и купол раскрылся. Думаю, ну всё хорошо.

— Но рано подумал, да? — спросил Гаврилов, подошёл к двери, открыл её и вылил на улицу остывший чай.

— Похоже, что так. В этот момент немец на него и зашёл. Дал очередь, а потом и купол исчез. Только и вижу, что чёрная точка к земле летит.

— Товарищ майор, я видел, как эта тварь его расстреляла. Почти в упор у самой земли над лесом. Ещё и крылом помахал, когда за облака уходил, — добавил Орланов, опустив расстроено голову.

Коровин сжал губы и покачал головой. Он подошёл к столу, снял фуражку и с силой сжал её.

— Ещё что видели? Почему решили, что опять «эксперт»? — сурово спросил Василий Иванович.

— Командир, а у кого ещё весь фюзеляж размалёван палками и крестами? Ещё и на киле куча отметок. Он это. И почерк работы тот же, — сказал Артемьев.

Я наклонился вперёд и посмотрел на Орланова.

— А ты отметки помнишь какие-нибудь на его фюзеляже? — спросил я.

— Да… вроде рядом с крестом два «угла» были. Да, точно! Остальные отметки сильно не рассмотрел, а вот эти увидел.

— И линия волнистая за ним. Горизонтальная, — добавил Артемьев.

Если такие отметки есть у фрица на фюзеляже, значит Шадрина расстрелял в воздухе сам командир IV группы из 51-й эскадры.

В этот момент скрипнула входная дверь, впустив в землянку холодный воздух. На пороге появился военный комиссар полка политрук Храмцов. Он снял фуражку и обвёл нас потемневшим взглядом.

— Связался. Нашли его. В трёх километрах от наших позиций. Погиб наш Шадин, — глухо произнёс Виталий Павлович.

Коровин выругался и сел на своё место. Я сам уже не питал иллюзий, что Ростислав может выжить после такого. Рассказ Артемьева и Орланова шансов ему не оставлял. Но мне ли не знать, что чудеса случаются.

Вот и хочется верить, что сейчас зайдёт кто-то и крикнет: «Живой!». Слабая, но надежда, которая последней и умерла вместе с Ростиком.

— Что там ещё, Палыч? — спросил Коровин, который сам подошёл к доске и медленно начал стирать фамилию Ростислава.

Видно, что тяжело было Василию Ивановичу это сделать. Храмцов в это время расстегнул свой реглан и сбросил его на топчан в углу.

— Сказали, что весь был замотан в парашют. Тело «прошито» насквозь пулями. Попадания в лицо были даже. Всё в крови и… короче только по документам можно было опознать и «смертному медальону».

Коровин отпустил Артемьева, Орланова и штабного писаря со связистом, а сам сел за стол и задумался.

— Комэска потеряли. Опытного, влётанного, хорошего, — сказал Василий Иванович, доставая портсигар.

— Кто командование возьмёт в первой? — задал вопрос Храмцов.

— Слушайте, давайте пока я возьму над ними шефство. Мне одобрение не нужно по партийной линии, — сказал Гаврилов.

— И вам нужно. Есть к вам вопросы, Александр Витальевич, — поджал губы комиссар.

— Виталий Палыч, не самый лучший момент определяться с командиром эскадрильи, — сказал Коровин.

— Как раз сейчас и нужно. В полку должны видеть, что мы двигаемся вперёд. Тем более что нового командира эскадрильи ещё нужно одобрить… Никакие потери не должны приводить к разрушению системы управления. Паниковать и впадать в уныние нельзя.

Я уже собрался ответить политруку, но заключительное предложение явно разозлило Коровина.

Он и так был на нервах, а здесь ещё и Храмцов начал его подначивать на какие-то действия. Как будто не мог подождать до завтра.

— А никто и не впадает! — буквально взревел командир полка и хлопнул рукой по столу.

Храмцов подошёл ближе и что-то собирался сказать Коровину.

— Вы, товарищ майор, забываетесь, кто я.

— А вы, товарищ политрук, охренели. Совесть надо иметь, чтобы такое говорить, Виталя. Так, всем на ужин, — скомандовал Василий Иванович.

Мы с Гавриловым вышли, а комиссар и командир полка остались вдвоём. С улицы было слышно, как они общаются на повышенных тонах.

В столовой все сидели молча. Слышно было только, как гудит холодный ветер за окнами. Лётчики моей эскадрильи сидели за столами, ссутулившись над тарелками с остывшей кашей. Аппетита ни у кого не было.

— Всем есть через не могу. Завтра новый день и новый бой, — сказал я, опускаясь на своё место рядом с Васей Пупкиным.

Напротив меня сидел задумчивый Артемьев, ковыряясь ложкой в тарелке.

А за соседним столом уже было оставлено пустое место.

Через несколько минут пришёл и Коровин с Храмцовым. Когда они зашли, за ними появилась и Зина Куйко. Она медленно прошла между столами и села за стол с механиками.

— А почему техсостав здесь? — услышал я вопрос от Храмцова.

— Мой приказ. С БАО вопрос решён. И прекращай включать истинного комиссара. Надоел! — тихо сказал Василий Иванович.

— Я наоборот «за». Это сплачивает коллектив. Одобряю ваше решение.

Коровин покачал головой и подошёл к своему столу. Командир полка взял гранёный стакан и посмотрел на всех.

— Ну… помянем, — тихо произнёс он.

В столовой все поднялись со скамьи, сжимая в руках кружки. Я посмотрел на своих парней.

Шамиль стоял с прямой спиной, глядя как будто сквозь брезентовую стену палатки столовой. Юный Петя Кожин заметно побледнел, а его кадык нервно дёргался.

У дальней стены замерли наши техники, один из которых с трудом сдерживал слёзы. Это был как раз механик самолёта Шадрина.

А дальше я остановил свой взгляд на Зинаиде. Она стояла ровно, крепко обхватив жестяную кружку обеими руками, поверх накинутой телогрейки. Её обычно живое и насмешливое лицо в этот момент было словно мраморное. Она старалась сдержать эмоции, но я увидел, что по щеке медленно скатилась одна слеза, которую она быстро смахнула.

Коровин выдохнул и выпил первым. Следом и мы все, не чокаясь, опустошили залпом свои кружки.

Я закусил хлебом и посмотрел, как Зина прикрыла глаза и сделала небольшой глоток. Она сильно зажмурилась, но даже не поморщилась от обжигающей горечи. Только тихонько кашлянула, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

А напротив места, где всегда сидел Шадрин, остался стоять полный гранёный стакан, накрытый толстым ломтем ржаного хлеба.

Следующий месяц казался мне какими-то не то что долгим. Это была настоящая пытка боевыми вылетами, слякотью и неопределённостью.

Наш Брянский фронт продолжал держаться на занимаемых ранее позициях.

Вылетая на прикрытие штурмовиков, я прекрасно видел, где сосредоточены немецкие танковые клинья и куда они постоянно пытаются прорваться. А ещё где стоят наши ключевые узлы обороны. Да и на каждой постановке задачи Коровин всегда обрисовывал наземную обстановку.

Так что я уже смог для себя определить, как строилась оборона в районе Орла.

Она выстраивалась в три эшелона.

Первым шёл передовой рубеж в 35–40 км южнее Орла. Он проходил по линии посёлка Кромы. Здесь развернулась как раз 4-я танковая бригада, которой в моём прошлом командовал Катуков. Я только недавно узнал, что именно его танки отбили наступление немцев на позиции 3-го десантного батальона, когда я был прикомандирован к ним в качестве авианаводчика. Как я понял, танки этой бригады делали постоянные засады вдоль главного шоссе.

Вторым эшелоном шли фланговые заслоны примерно в 20–25 км от города. Именно здесь разместился 5-й воздушно-десантный корпус. Десантники так и продолжали держать жёсткую оборону на юго-западном направлении в районе Нарышкино, чтобы отсекать любые попытки немцев обойти Орёл со стороны Брянска и Карачева.

На юго-восточном фланге стояли передовые части 1-го гвардейского стрелкового корпуса. А ведь он уже к ноябрю должен был войти в состав 50-й армии. Но пока что действовал отдельно.

Третьим эшелоном был главный городской обвод в 5–10 км от центра города. Линия проходила через южные пригороды Знаменка и Лужки по берегам реки Ока.

А наш полевой аэродром в районе Черни так и оставался тылом. Мценск со своей железнодорожной станцией и вовсе работал как мощная база снабжения.

Очередной день на войне заканчивался. Крайний на сегодня вылет в дневную смену был завершён. Колёса моего ЛаГГа тяжело проминали промёрзшую землю полевого аэродрома. Морозный ветер задувал в открытую кабину, фонарь которой я открыл после посадки.

Зарулив на стоянку, я зажал тормоз до упора. ЛаГГ-3 застыл на месте, вибрируя на малых оборотах двигателя. Стрелки на приборной доске подрагивали. Температура воды была девяносто градусов, а масло восемьдесят.

К самолёту подбежали моторист и механик Акимыч. Они бросили под колёса деревянные колодки, установили их и показали, что можно выключать двигатель.

Я потянул назад рычаг управления двигателем и перекрыл пожарный кран. Следом рука уже привычно легла на щиток, и я выключил тумблеры магнето. Оглушающий рёв двигателя М-105П мгновенно оборвался. Трёхлопастный винт со свистом рассёк воздух несколько раз и замер.

Я почувствовал, как под меховой курткой гимнастёрка прилипла к взмокшей спине. Шею слегка ломило, а руки за весь сегодняшний лётный день устали так, что я с трудом сжимал и разжимал кисти рук.

Отстегнувшись, я снял лямки парашюта. Следом стянул с головы шлемофон с меховой подкладкой, сунул его за пазуху и откинулся назад, смотря в закатное небо. Закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Много было мыслей в голове. Картины воздушного боя перемешались с воспоминаниями разговоров за завтраком. Постановка задачи Коровиным шла вперемешку с медосмотром у Зины. Воспоминания о запахе медикаментов в её палатке медпункта смешались с ароматами веников в бане. Всё это под тихий треск остывающего металла выхлопных патрубков и…

— Ах вы ж сучье немецкое вымя, — послышалось недовольство Акимыча.

Открыв глаза, я выглянул из кабины. Мой механик аккуратно водил большим пальцем по краям дырки на левой плоскости крыла.

— Чего ругаешься, Акимыч? — спросил я, вылезая из кабины.

— Да только недавно заштопали перкаль. И тут опять. Чтоб у этих мессеров моторы клином встали и хвосты поотваливались, гниды фашистские, — возмущался старшина.

Сделав пару шагов по усиленной части крыла, я спрыгнул на промёрзшую землю. Ноги чуть подогнулись, встретившись с поверхностью.

— Как аппарат, товарищ командир? — спросил Акимович, подходя ближе и протягивая мне шапку-ушанку.

Я стянул с рук лётные перчатки и хлопнул ими по ладони. Приложив правую руку к фюзеляжу, похлопал самолёт как бы благодаря его за хорошую работу.

— Двигатель тянул ровно. На боевом развороте, когда сектор газа до упора сунул, он чуть сизым дымком плюнул, но обороты не просели. Температура воды выше девяноста не лезла, даже когда от «мессера» на максимале уходил. Масло тоже в норме.

Донских удовлетворённо кивнул и тоже погладил ладонью борт ЛаГГа, словно это был верный конь, а не самолёт.

— Добре. ЛаГГ он и ласку любит, и догляд. И тогда не подведёт, — улыбнулся Акимович.

Я указал на закопчённый нос истребителя и подвёл старшину ближе.

— Двигатель-то в норме, а вот УБС после второй очереди замолчал. Гляньте пневмоперезарядку. Мне показалось, воздух где-то в магистрали травит.

Старшина выдохнул пар изо рта, нахмурил густые с проседью брови и тут же кивнул.

— Усё сделаем, Николаич.

Только я отошёл, как увидел, что механики вновь разгружают из ЗиС-5 ящики со снарядами и бомбы.

— Акимыч, это сегодня уже третий грузовик. Куда столько? — улыбнулся я, показывая на разгружающих.

— Гутарят, чтобы ещё ждали. Вы пока летали, 40 бочек с бензином привезли. Нам уже закапывать некуда, — ответил старшина.

Я кивнул и ещё раз глянул на бойцов, которые вытаскивали из кузова очередную бомботару с ФАБ-50. Действительно, давно я не видел, чтобы вот так завозились нам боеприпасы.