Мы вместе с Сарской прошлись по расположению, натыкаясь то на продолжающих работать механиков, то на бойцов из БАО.

— Наблюдала, как вы объясняете полёты в парах. Это не совсем по Уставам. Вас ещё не наказывали? — спросила Света.

— Нет, но ворчали периодически.

Я вкратце рассказал ей, почему в парах летать лучше. Затронул и полёты «этажерками». В общем, пересказал весь набор тактических навыков, которыми мы в полку стараемся овладевать в совершенстве.

— Если взять научно, то всё вы говорите правильно. Почему высшее командование ещё не взяло ваши разработки? — спросила Света.

— Это не так-то просто взять и всей авиацией начать летать по-новому. Да и вряд ли мы одни такие, кто уже летает парами. Думаю, что и в запасных полках уже такое показывают и новые боевые авиационные части будут на фронте так летать.

Сарская кивнула и сложила руки на груди.

— Сейчас все средства хороши. Всё что работает на победу, должно использоваться. Так, что дерзайте, — улыбнулась мне девушка, аккуратно погладив по плечу и дотронувшись пальцем до кончика носа.

— Звучит так, будто вы мне это разрешаете делать, — сказал я.

— Может и так, — подмигнула Светлана, и мы пошли дальше.

Я расспросил Сарскую, как она попала в авиацию. Для этого времени её путь был абсолютно идентичным десяткам лётчиков, ведь перед войной в Советском Союзе произошёл настоящий бум развития авиации. После аэроклуба она закончила Военную школу лётчиков в Энгельсе. Ещё через год перешла на работу в НИИ ВВС. Интересно было послушать, как такая хрупкая девушка ставила рекорды скорости на самолёте УТ-1 и осуществила длительный перелёт на экспериментальном ЦКБ-30, будущем ДБ-3.

— А вы меня в газете не видели? — спросила Света.

— Да как-то не заметил, — ответил я, чем несколько расстроил девушку.

— Понятно. Значит, не читали о нашем перелёте с Хабаровска во Львов?

— Видимо, был в тот момент занят обучением.

— Жаль. Я там на фотографии хорошо получилась рядом с товарищем Калининым и Ворошиловым.

Света скосила на меня взгляд, ожидая какой-то реакции на то что она была рядом с такими известными политическими и партийными деятелями страны. Но я даже не среагировал на это.

— Хм, а вас мало чем можно удивить, товарищ Михайлов, — улыбнулась Света.

Я проводил девушку до женской палатки и уже собирался попрощаться, но Сарская меня остановила. Она посмотрела на меня, улыбнулась и шагнула ещё ближе. В тусклом свете керосиновой лампы на входе в палатку её рыжие волосы отливали медным цветом, а в карих глазах буквально плясали лукавые искорки.

— Знаете, Андрей. Смотрю на вас и вижу, что вы даже сейчас просчитываете траекторию нашего с вами сближения, — сказала Светлана.

Её бархатный голос стал совсем тихим. Девушка она очень красивая. Я поймал себя на том, что мне отчаянно нравится смотреть на неё. И отрываться не хочется.

— Думаю, что уже расчёты излишни. Вы и так рядом.

— А могу быть ещё ближе, — совсем тихо сказала Света и приблизилась вплотную.

Настолько близко, что её грудь стала упираться в мою. Под её формой угадывалась хрупкая, но очень женственная фигура, а от волос едва уловимо пахло чем-то мирным и домашним.

Как-то сразу Светлана начала «сокращать дистанцию».

— Ты делаешь успехи, командир, — улыбнулась она и потянулась ко мне.

Света прикрыла глаза и нежно прикоснулась своими губами к моим на несколько секунд. Было неожиданно, но очень приятно.

— Это за сегодняшнее спасение, — подмигнула Сарская.

И тут за спиной послышался звук моторов машин. В глаза начали светить фары, а сами машины остановились рядом со штабной землянкой. Это была одна полуторка и ГАЗ-М1.

— Это за нами, Андрей.

— В смысле, за вами, верно? — уточнил я.

Светлана рассмеялась и поправила съехавший берет. Она сделала шаг чуть назад и посмотрела на меня.

— Да. Убываем в тыл. Потом из Глоково самолётом в Москву. Перегон завершили, получили нужные данные и… эмоции, — улыбнулась Сарская, тронув меня за кончик носа.

Девушка сунула руку в карман галифе и вытащила крошечный, сложенный вдвое листок. Следом она ещё раз приблизилась ко мне, чуть отодвинула ворот куртки и медленно скользнула рукой по груди к карману гимнастёрки, не сводя своих глаз с меня.

Медленно Света вложила бумажку в карман.

— Что это? Письмо наудачу? — спросил я.

— Лучше. Это мой московский адрес и номер телефона. Когда будешь в Москве, звони. Не стесняйся.

Она плавно убрала руку, задержав манящий взгляд чуть дольше положенного, и медленно обошла меня в направлении машин.

— Спокойной ночи. Смотри, не потеряй мои координаты.

Через пару минут машины уехали, и я направился к своей палатке. Проходя мимо штабной землянки, меня окликнул Коровин, который провожал группу Сарской.

— Гуляешь? — спросил Василий Иванович.

— Вечерняя прогулка. Кстати, отправили пленного? — подошёл я к комполка.

— Да. Недолго здесь были ребята из Особого отдела. Кстати, наш общий «друг» звонил, — посмеялся Коровин и затянулся папиросой.

— Уж не Вилор ли Владимирович?

— Он самый. Грозился меня снять за то, что ты в окопах пробыл неделю и чуть не погиб. Вот видишь, до сих пор трясусь.

Мы поулыбались с Коровиным, и я поднял голову вверх. Небо сегодня было безоблачным, и можно было разглядеть много созвездий.

— Знаешь, Андрей, я тут вспомнил, что Бэр ведь летал с ещё одним экспертом.

— Да. Можно сказать звеном работали. А что?

— Просто… этот второй ещё остался.

— Значит и его выведем из строя. Как Бэра.

Коровин кивнул и затушил папиросу об подошву ботинка.

— Да, и про Сарскую. Ты бы с ней поаккуратнее. Она дама серьёзная. Своего не упустит.

— Под «своим» ты меня подразумеваешь? — посмеялся я.

— Мне кажется, ты ей приглянулся. Она про тебя всё расспросила. Особенно личный счёт и как ты командуешь.

— И ты ей так просто рассказал, да? Не странно, что вот так мной она интересуется? А вдруг она шпионка?

Коровин улыбнулся и пожал мне руку.

— Мало ли что в голове у влюблённой дамы, — развёл руками Коровин.

— Если разок под луной прошлись, это ещё не говорит о большой любви, — сказал я Василию Ивановичу.

— Но с чего-то же надо начинать. Доброй ночи!

Я сразу заметил к своей персоне внимание со стороны товарища Сарской. Да и она сама как бы девушка-то весьма красивая. Её невозможно не заметить. Она броская, яркая, рисковая, и в чём то даже дерзкая.

Пройдя несколько метров от штабной землянки, я увидел, как в сторону медицинского пункта «проскользнул» чей-то силуэт. Даже гадать не надо, кто отправился на приватную беседу с медиками. Только у одного из моих товарищей образовалась сильная «зависимость» от посещения медпункта.

В палатке уже все спали, когда я решил сесть за письмо сестре. Оставалось ещё немного дописать и можно было отправлять весточку.

Странное ощущение, но во мне будто уживались два человека. Один мой предшественник, который помнил свою сестрёнку. Как он с Машей играл в доме родителей, как учился на дому наукам и разучивал вальс с ней прямо у тёплой печи в небольшой комнате. А ещё помнил, как она его провожала в лётную школу. Была одна Маша на вокзале и никаких более родственников с ней рядом.

А второй человек, это я из будущего. Отца не помнил, а воспитывал меня дядя. И мне всегда казалось, что я один. Ни братьев, ни сестёр. Своей семьи не построил.

Так что раз в новой жизни есть родственники, надо с ними держаться. Тем более, Маша писала, что и брат объявился.

От своих размышлений я вернулся в реальный мир и продолжил дописывать письмо в полумраке палатки. Меня даже не отвлекали всхрапывания Артемьева и Пети Кожина.

И в этот момент в палатку вошёл Ростислав Шадрин.

— Добрых вечеров! — сказал я.

— Ага, — проворчал командир первой эскадрильи.

Он шагнул дальше, зло сорвал фуражку и швырнул её на свою пустую койку. При свете керосиновой лампы на правой щеке Ростислава отчётливо алела свежая пятерня.

Похоже, Зина Куйко не сдаётся на милость ловеласу.

— Я смотрю, ПВО нашего медпункта работает без сбоев? — спросил я, откладывая карандаш.

— Смейся, смейся, Михайлов, — проворчал Ростик, обиженно потирая щеку.

Я посмеялся, сложил письмо в треугольник и убрал в гимнастёрку. Ростислав разделся, подошёл к буржуйке и присел рядом с ней, обогревая руки.

— Нет у этих женщин сердца. Я к ней со всей душой, с самыми чистыми намерениями. А она… опять по морде.

Ростислав отошёл от печки и сел напротив меня.

— Ты свой… точнее, свою «открытую душу» куда пытался пристроить? — спросил я.

Шадрин напрягся, сжал кулаки и продолжил.

— Я ей говорю: «Зиночка, ваши глаза сияют ярче, чем звёзды в летнюю ночь». Хотел приобнять аккуратно, от избытка чувств. А она мне как закатает по физиономии. Я же лётчик, командир. Можно сказать, Сталинский сокол.

— Ну да. Хорошо, что не Гудзонский ястреб, — ответил я, стараясь не разбудить спящих.

— А это ещё кто? — переспросил Ростик.

— Да никто. Я же тебя предупреждал — девушка замужем. А ты этого понять никак не можешь. Как будто не может быть такого, чтобы девушке ты был неинтересен.

— Нет. Я всегда был им интересен… ой, ничего ты в романтике не понимаешь, Андрюха, — махнул рукой Шадрин и пошёл к себе в кровать.

Ростислав лёг и повернулся сначала к стене, но потом вновь ко мне.

— Николаич, ну может ты с ней поговоришь?

— О чём? Мол, Зиночка, дай шанс Ростику, и всё равно, что ты замужем. Не неси пургу, — ответил я.

— Ну, дружище. Я уже не знаю, что делать. Влюбился, значит. Прям по уши!

Обалденное признание капитана Шадрина! Как будто не понимает, что для любви нужны два человека. Это как минимум.

Только я собирался ответить ему, как в другом углу заскрипела кровать.

Кто-то громко зевнул, и после чего из-под одеяла показалась голова Васи Пупкина. Он сонно похлопал глазами, уставился на пылающую щеку капитана и деликатно кашлянул.

— Извините, товарищ капитан, что вмешиваюсь. Но вот моя мама всегда говорила: чужая душа — она как улей с мёдом. Если с ходу голыми руками лезть, без дымаря, да ласкового слова, то только по морде от пчёл и получишь.

Я посмеялся, поспешно закрывая рот ладонью, чтобы не разбудить остальных.

— Спи давай. Тоже мне, пасечник нашёлся, — проворчал Ростислав.

— Просто мама учила: если человек обжёгся, надо ему добрым советом подуть. А вы, товарищ капитан, в следующий раз ей конфету подарите. Мама говорила, от сладкого даже самые строгие пчёлы добреют…

Шадрин только махнул рукой, отвернулся к стенке и с головой укрылся. Я уже не в силах сдерживаться, беззвучно трясся от смеха.

— Спокойной ночи, пасечники, — буркнул Ростислав.

Утром я ещё раз проверил своих ребят, которые летели на прикрытие штурмовиков сегодня.

Артемьев был как и всегда серьёзен и постоянно что-то бурчал под нос. Его ведомый старший сержант Булкин в отличие от Борисовича под нос не бурчал. Зато он в нём ковырялся.

— Слава, ну хорош уже нефть там искать, — сказал я, одёргивая Булкина от его нервного тика.

— Командир, ну ноздри забились. Надо… про… прочистить… ай! — воскликнул Слава.

Он как раз запихал в нос аж наполовину пальца. Что там можно так глубоко искать мне непонятно. Тем не менее «глубинное бурение» Булкина было остановлено хлопком по рукам от Артемьева.

— Всё, прекратил, — сказал Слава.

Мы быстро прогнали некоторые особенности и провели пеший по-лётному с другим звеном. Старший всей группы был Шадрин, но он пока не появился.

Уже и Зина Куйко пришла на стоянку, чтобы проверить состояние ребят, а командира первой эскадрильи всё нет. Я подошёл к старшему военфельдшеру и встал рядом с ней, смотря как парни общаются между собой в ожидании Ростика.

Начальник медицинского пункта Зина Куйко стояла рядом, сложив руки на груди. Слабый ветер развевал выбившуюся из-под берета прядь рыжих волос.

— Всё нормально, Зин? — спросил я.

— Да, а что?

— Нет, ничего. Как спалось?

Зинаида улыбнулась и посмотрела на меня пристально.

— Нормально. Только я и моя койка в медпункте. Говори уже прямо, что хотел?

Я улыбнулся и рассказал ей про Ростислава. Зина посмеялась и рассказала о визите.

— Уже и не знаю, как ему сказать. Предупредила, что в следующий раз удар будет аккуратный, но сильный. И не по щеке.

— И куда же? — посмеялся я, хотя знал ответ, куда бы направила свой удар Куйко.

— По большому «самолюбию» капитана Шадрина.

Через минуту появился и Ростислав. На вид он был спокоен, собран и настроен на вылет. Он поприветствовал лётчиков и подошёл к Зине.

— Товарищ старший военфельдшер, капитан Шадрин явился на медосмотр! Самочувствие хорошее, спал хорошо, завтрак съел весь, — вытянулся перед врачом Ростислав.

Зина улыбнулась и подошла к нему. Она осмотрела его, померила пульс и отметила в блокноте, что он прошёл медосмотр.

— Допущены, Ростислав. Удачи вам, — пожелала Зина.

Шадрин кивнул, но не отходил от старшего военфельдшера. Он мягко перехватил её руку и не отпускал.

Я стоял чуть в стороне и наблюдал за этой картиной. Ростик не спешил уходить. Надо признать, смотрелся Шадрин рядом с Зиной весьма эффектно. Он был крепкий, стройный и широкоплечий парень с правильными чертами лица. И в этот момент он смотрел на Зину так, словно перед ним была не строгий доктор в берете, телогрейке и гимнастёрке, а советская кинозвезда.

В глазах Шадрина читалась такая искренняя и совсем неприкрытая влюблённость. Зина слегка нахмурилась, явно ожидая очередного нелепого комплимента, но Ростик вдруг склонил голову и галантно, по-гусарски, поцеловал Зине тыльную сторону ладони.

Куйко даже сказать ничего не успела, а только удивлённо распахнула глаза. Ростислав отпустил её руку и резко развернулся к стоящим неподалёку лётчикам.

— По самолётам! Запуск по зелёной ракете, — произнёс Ростислав, надел шлемофон и убежал к самолёту.

Зина отошла под деревья и присела на ящик, не сводя глаз со стоянки самолётов. Я же смотрел на своих ребят, кто и как занимает места в кабинах.

Всегда есть небольшое волнение, когда твои подчинённые летят на задачу.

Я видел, как Артемьев привычным движением накинул лямки парашюта и поднялся на крыло своего истребителя.

Булкин молча и сосредоточенно застегнул парашют. Затем, смешно переваливаясь под его тяжестью, полез в кабину.

Старшина Хачатрян подшучивал над механиком, пока готовился забраться в кабину. Он по-хозяйски осмотрел капоты, перекинувшись парой слов с одним из мотористов.

Больше всех напряжённым был Петя Кожин.

— Петя, побыстрее, — крикнул ему Артемьев, который уже сидел в кабине.

— Да… сейчас… почти, — сказал Кожин.

Он топтался у крыла, пытаясь застегнуть парашютные ремни. Металлический карабин на груди никак не хотел защёлкиваться. Механик направился к Петьке, чтобы помочь, но я махнул ему, что сам это сделаю.

— Давай помогу, — спокойно сказал я, подойдя к Петру.

Я сунул карабин в замок до щелчка и подтянул ремни. Закончив, отступил на полшага и внимательно посмотрел на сержанта.

— Готов лететь, Петя? — спросил я, смотря ему в глаза.

Взгляд Кожина был абсолютно ясный и сфокусированный. Я посмотрел на его руки, сжимающие парашютную лямку. Его пальцы не дрожали, и сам он не дёргался.

— Готов, товарищ командир! — звонко и без запинки ответил Кожин.

Я улыбнулся и хлопнул его по плечу.

— Давай. Хорошей работы!

В этот момент вверх взмыла и зелёная ракета. Самолёты запустились, а стоянка погрузилась в дым от выхлопных газов. Через несколько минут четыре ЛаГГа и четыре Як-1 поднялись в воздух и отвернули на запад.

Мы сидели с Зиной на пустом деревянном ящике, вслушиваясь в удаляющийся гул двигателей. Зина придвинулась ближе и плотнее закуталась в телогрейку.

— Волнуешься за своих? — тихо спросила она, не глядя на меня.

— За них всегда волнуешься, — ответил я.

— Ой, я тоже. Вот вы улетаете, а я тут постоянно сижу. Жду вас на… медосмотр, — выдохнула старший военфельдшер, поправляя на шее тёплый шарф.

Несколько секунд спустя Зинаида хмыкнула и по-свойски толкнула меня в плечо.

— Ты мне лучше скажи, Андрюша, наш Ростислав Шадрин совсем глухой или как? Сколько ему можно говорить, что я замужем.

— Он — целеустремлённый. Нравишься ты ему.

— Ага. От моего мужа он может таких выхватить, что этой его «целеустремлённости» поубавится сразу, — проворчала Куйко.

Зина мне не рассказывала, кто у неё муж и где он сейчас. Наверняка, как и большинство, на фронте.

— А что на этот раз исполнил Ростик? Или это тебе гусарский поцелуй ручки не угодил?

Зина фыркнула, но в глазах её явно заплясали смешинки, и она засмеялась.

— Ты знаешь, что этот Ростик мне вчера вечером приволок в качестве романтического подарка?

— Мыло? Может трофейный шоколад? — предположил я, вспоминая, что у пленного немецкого лётчика была баночка шоколада с кофеином Scho-Ka-Kola.

Зная таланты Ростика и его способности уговаривать, он мог и договориться с Коровиным, чтобы забрать себе такой трофей.

— Ага, веник! Банный веник, представляешь⁈ — выпалила Зина, всплеснув руками.

Зина пыталась сохранить серьёзное лицо, но губы всё равно предательски дёргались.

— Пришёл и говорит: «Зиночка, я в деревне у бабки на тушёнку выменял. Дубовый, летней заготовки, лист к листу! Специально для вашего здоровья!».

Я улыбнулся, да и Зина уже сама «вышла из образа» и повеселела.

— Нет, ты представляешь? Ну хотя бы ромашку какую, а он мне — дубовый веник! Да ещё и хвастается, что он в горячей воде хорошо разойдётся. Романтик, мать его за ногу!

— Всё правильно, Зин. Октябрь на дворе, сырость. Хороший дубовый веник сейчас лучше духов «Красная Москва» будет. Вещь дефицитная. Ростик о твоём здоровье заботится. Практичный подход!

— Я ему этим веником в следующий раз по спине практично пройдусь. Ухажёр с пропеллером, — ответила Зина и вновь посмеялась.

Пока группа не вернулась, я работал в кабине одного из новеньких ЛаГГ-3, выполняя гонку двигателя. Проверив давление масла и температуру, я заглушил двигатель, выбрался на крыло и перекинулся парой слов с механиками. Затем я направился в сторону штабной землянки.

Я был уже у самого входа, как вдруг донёсся нарастающий гул заходящих на посадку самолётов.

Двигатели один за другим смолкали, а в воздухе нарастал запах выхлопных газов и паров бензина. Пока я дошёл, из кабины своей машины вылез Сергей Борисович Артемьев.

Он спрыгнул на землю, посмотрел по сторонам и сдёрнул шлемофон. Скинув парашют на крыло, он увидел меня и следом направился в мою сторону.

Вид у Борисовича был несколько обречённый. Лицо обычно всегда спокойное и суровое, сейчас было серым, а под кожей отчётливо ходили желваки.

Он смотрел по сторонам исподлобья, и был на взводе… Остановившись в двух шагах от меня, он вытянулся по стойке смирно и набрал в грудь воздуха для уставного доклада.

Но всё и так было понятно. У меня у самого во рту пересохло от напряжения.

— Кто? — спросил я.