Я вошёл в землянку и закрыл за собой дверь. Запахи пота и бензина внутри были весьма стойкими, а тяжёлое дыхание пленного немца таким громким, что заглушало звуки снаружи.

Источниками света в землянке были несколько керосиновых ламп. И в этом полумраке штабной землянки я более тщательно рассмотрел вражеского пилота.

Это был коренастый, широкоплечий мужик с грубоватым лицом и массивной челюстью.

Несмотря на разорванную штанину и пропитанную кровью повязку на ноге, немецкий лётчик сидел на табурете спокойно. Он не пытался держать идеальную выправку, но от всей его фигуры исходила аура агрессии, упрямства и подавленного бешенства.

Он сидел без куртки и своего креста, который рассматривал Коровин.

— Не просто Рыцарский крест, а с дубовыми листьями, — сказал мне Василий Иванович и отбросил в сторону награду немецкого лётчика. — Ну что, долетался, чёрт⁈

Коровин посмотрел на немца и улыбнулся.

После этого командир полка несколько раз потёр об себя ладони, которыми держал Крест. При этом сильно скривился от неприятного ощущения, что держал в руках высокую фашистскую награду.

— Чем я могу вам помочь? — спросил я, подходя ближе к столу.

— Знания твой нужны. Я с ним попробовал поговорить, а он совсем ни «бе», ни «ме», ни «ку-ка-ре-ку». Одно слово — нерусь, — махнул рукой Коровин и полез в карман за папиросами.

— Так… он же немец, товарищ майор, — услышал я знакомый голос из угла комнаты.

— Да какая разница? — отмахнулся Василий Иванович.

Там, где должен был сидеть штабной писарь, в это время находился исполняющий обязанности адъютанта моей эскадрильи Тимофей Скворцов. Этот щуплый парень в больших очках переписывал все вещи, найденные при сбитом немецком лётчике.

Я подошёл к нему ближе, чтобы рассмотреть изъятые вещи.

На столе перед Тимохой лежали личный жетон овальной формы, пистолет Вальтер ППК, наручный компас, портсигар, бензиновая зажигалка и часы с надписью Hanhart. Но самый интересный предмет это баночка шоколада с кофеином Scho-Ka-Kola.

— Андрюха, давай к делу. Я прям вижу, как он хочет поговорить, — торопил меня Коровин, откладывая в сторону полётную карту немца и передав мне «зольдбух».

Я открыл личные документы и прочитал, кто же был перед нами. С трудом, но я удержался, чтобы не показать своё удивление. Похоже, что вновь передо мной известная личность среди немецких пилотов времён Великой Отечественной войны.

— Обер-лейтенант Оскар-Хайнрих Бэр. 51-я истребительная эскадра, 4-я группа, командир эскадрильи, — произнёс я на немецком, а затем и на русском.

— Верно. Можно просто Хайнц. Хоть кто-то из вас прочитал правильно моё имя, — прокомментировал Бэр мои слова.

— Это было не сложно, — ответил я ему на немецком, обошёл и сел на ящик, стоящий напротив.

Взгляд у Бэра был как у волкодава. И теперь Хайнц сфокусировался на мне. В его глазах не было страха. Зато надменности и презрения хоть отбавляй. Видимо, он по-прежнему считал себя «сверхчеловеком», представителем арийской расы, лучшим из лучших.

И наверняка он считал, что имел на это право. Насколько я помнил из истории, он сбил огромное число самолётов. К этому моменту более 80-ти сбитых.

Но был один нюанс — за время всей войны его сбивали 18 раз, но он всегда приземлялся на своей территории или успевал добраться до своих. Так что у меня получилось сделать так, чтобы он больше не «мучился».

— Вы хорошо говорите на немецком языке, — произнёс Бэр и откинулся назад на стуле.

Однако презрительная ухмылка ни на мгновение не сползла с его лица.

— Андрюха, давай спроси про дислокацию его части. Сколько и какие самолёты у них в эскадре? Количество личного состава… — начал говорить Коровин, но в это время открыл рот и немец.

Он не мальчик уже, так что прекрасно понимает, о чём мы будем спрашивать. Бэр вскинул подбородок и начал говорить.

— Слушайте сюда, вы узнали моё имя и звание. Больше ничего не узнаете. Я не собираюсь разговаривать с унтерменшами, которые летают на… дровах, — усмехнулся немецкий лётчик, и я перевёл его слова.

Коровин усмехнулся и хлопнул по столу.

— Ты ему скажи, что ты тот самый советский лётчик, который только что сбил его на этих самых «дровах», — сказал Василий Иванович.

Когда Бэр услышал от меня перевод, то начал хохотать. Да так противно, что желание «втащить» ему только увеличилось. Оно и так было запредельным, но его ржач заставлял вскипать.

— Я почти вытянул машину наверх, и тогда бы ушёл за облака. Вы побеждаете только случайно, потому что вас много. Вы не умеете воевать, так как это делаем мы, — продолжал злобно улыбаться Бэр.

Похоже, что разговора не получится. Я перевёл всё Коровину. Тот надул щёки и задумался. Обер-лейтенант в этот момент повернулся к нему и ухмыльнулся в лицо.

— Ха! Лек михь ам арш, — выругался фашистский лётчик.

Это можно было примерно перевести, как требование «поцеловать его в задницу».

— Чего он сказал? — спросил у меня Василий Иванович.

— Не уверен, что вам захочется это знать, командир.

Тут уже напрягся военный комиссар полка Храмцов. Он делал какие-то пометки у себя в блокноте.

— Переведи, Андрей, — сказал Виталий Павлович.

Я взглянул на Коровина и тот несколько раз кивнул.

— Сами напросились. Гражданин «немец» просит вас поцеловать его в…

Договорить я не успел, поскольку окончание фразы Коровин понял сразу. Он резко вскочил, потянулся к немцу и схватил того за самое-самое «чувствительное» место. То, которое все суют в «нужные и ненужные» дела.

— Ауа! — вскрикнул немецкий лётчик, когда Василий Иванович схватил его за нос и начал крутить ему «сливу».

— Ах ты тварь фашистская! — воскликнул Коровин, прокрутив кончик носа пальцами.

Я рванул к командиру и успокоил его. Он отпустил фрица, достал платок и начал вытирать руку. Немец немного пощурился и вновь надменно начал смотреть на всех. Правда теперь уже с багровой отметиной на носу. Ещё и губы скривил в издевательской усмешке.

— Дикари! У меня восемьдесят побед. Вы, унтерменши, летаете на фанерных гробах. Я жёг вас десятками и буду жечь. То что я здесь — просто статистическая погрешность, дурацкая случайность. Вот увидите, через месяц наши танки войдут в Москву, а меня освободят, и я буду пить шнапс в доме с видом на ваш горящий мавзолей. А вас всех повесят.

Коровин нахмурился, не понимая слов. Я не стал переводить и сделал шаг к пленному. Присев напротив, я подался вперёд и оказался лицом к лицу с фашистом.

Бэр скривил губы в хищной ухмылке. Несмотря на рану, он выпрямил спину, стараясь выглядеть хозяином положения.

— Вы можете радоваться этой мелкой удаче. Вам всё равно не победить. Триумф фюрера, триумф великой Германии вот-вот настанет. Нет силы, что победит нас, — пытался Бэр меня убедить.

Я не стал отвечать, а только придвинулся ещё ближе к немецкому лётчику. Теперь я смотрел прямо в бледно-голубые глаза Бэра.

Что я в них видел? Злобу, надменность, жестокость. А ещё ненависть ко всему русскому миру. Да не только к нему. Сидящий напротив меня обер-лейтенант просто фанатик, сошедший с ума от своей исключительности.

Бэр смотрел на меня с высокомерным прищуром, пытаясь как бы задавить уверенностью.

Мой взгляд оставался неподвижным. Я не моргал, изучая врага.

— Великий Рейх победит, это вопрос нескольких недель, — произнёс Хайнц, но уже не так лихо.

Похоже, что в этот момент его непробиваемая уверенность дала трещину. Правый глаз немца нервно задёргался. Он сделает судорожный вдох, пытаясь отвести взгляд, но снова заставил себя смотреть на меня.

И тут я заметил, как по его переносице начала медленно скатываться капля пота. Следом и на лбу появились испарины. Он начал часто моргать, не выдерживая этой давящей тишины. Спесь «сверхчеловека» начала ломаться.

— Вы не войдёте в Москву. Весь ваш паскудный Рейх захлебнётся собственной кровью и сдохнет на руинах Берлина.

Я отклонился назад и встал, смотря сверху вниз на Бэра.

— Но ты этого не увидишь. Для тебя война закончилась сегодня. Твоё будущее — это гнилой барак в Сибири, цинга и вечная мерзлота, долбить которую у тебя скоро не останется сил.

Тут заволновались Коровин и Храмцов.

— Андрюха, ты… того… спокойно, — услышал я Коровина.

— Да. Николаич, он ещё нужен. Скоро за ним приедут, — добавил Храмцов.

Я кивнул, перевёл всё, что я сказал Бэру, и вновь взглянул на немца. Он уже не поднимал на меня взгляд, а только с трудом сглотнул. Будто у него в горле застряла вся та информация, что я ему довёл.

В это время прозвучал звонкий металлический треск полевого телефона УНА-И на столе Коровина. Тот снял трубку и представился звонящему.

— Да, здесь. Понял, ждём. Ничего… ничего не предпринимаем. Оказали, оказали, к сожалению. А как я ещё по-вашему должен к нему относиться⁈ Вот и приезжайте быстрее, пока он ещё живой и я его не расстрелял. Всё! — громко сказал Василий Иванович и с грохотом положил трубку телефона.

— Кто? — спросил Храмцов.

— Хер в чёрном пальто. Особисты, короче. За этим уже едут. Переживают, чтобы мы его не убили, — заворчал Коровин и достал папиросу.

Василий Иванович закурил и уже показал мне, что могу идти отдыхать. Однако тут прорезался голос у Бэра.

— Если ответите мне на один вопрос, я дам вам нужную информацию, — сказал Хайнц.

Я перевёл слова немца, и Коровин сел на своё место. Он молча кивнул и затянулся папиросой.

— Какой вопрос?

— Я хочу увидеть советского лётчика с позывным 88, — произнёс Бэр.

Василий Иванович поморщился, а Храмцов подсел ближе к столу командира.

— Зачем вам этот лётчик? — спросил Виталий Павлович, и я перевёл вопрос Бэру.

— Он сбил нашего «Фати» Мёльдерса. А ещё разведка прожужжала нам все уши этим позывным, что он сбил родственника Геринга.

Так-так! Сюжет совсем уж фантастический, но у немцев авиационная разведка работала очень системно. Они перед каждым вылетом доводили информацию о наших частях, численности, тактике и уровне подготовки. Однако, чтобы вот так вычислить лётчика по позывному весьма сложно. Радиостанции работали плохо, а эфир был забит шумом. Да и мало ли у нас летает с позывным «88».

Но ведь Бэр назвал конкретный позывной из сотен возможных. Слишком велико совпадение.

— Почему спрашиваете у нас? — спросил я.

— Потому что этот лётчик летает где-то на этом направлении, — сказал Хайнц.

Коровин кивнул и начал говорить. Я старался сразу переводить за ним.

— Обер-лейтенант, я знал того летчика. Он был хорош. Но он погиб. На следующий день после того, как сбил какого-то вашего командира. Теперь под его позывным летает старший лейтенант, — сказал Василий Иванович и показал на меня.

Бэр скривился и взглянул на меня.

— Достойная замена. Давайте карту, — ответил немецкий летчик и Виталий Павлович положил перед ним его же планшет.

После нескольких вопросов Бэр вновь «встал в позу» и вспомнил о том, что он представитель «высшей расы». Информацию, которую он дал, всё равно ещё придётся проверять. Тем более, её необходимо было передать в разведотдел армии.

Выйдя из землянки, я сразу же попал в эпицентр средневековых баталий.

Крепостью выступал кузов полуторки, а осаждающими — пара десятков человек от простых механиков до красноармейцев. Они все толкались между собой, заламывали друг другу руки и пытались прорваться в кузов ГАЗ-АА.

— Ты обалдел⁈ Кто ездил за этим парашютом⁈ Вы тут сидели, — кричал один из бойцов механику из первой эскадрильи.

— Закрой рот! Не ваш трофей. Подобрали его, как стервятники, а теперь между собой порезать решили, — отвечал ему другой механик.

— А ну закрылись оба! Вообще, не наше это. Вон, пускай лётчики решают. Они же сбивали! — заорал ещё один техник.

— И что⁈ Мы ездили, мы пленного фашиста привезли. Значит, и наш трофей, — надрывался сержант из батальона аэродромного обслуживания.

В центре всей этой людской массы возвышался, словно орёл на вершине, сержант Шамиль Мусаев. Он таким образом охранял парашют сбитого немца.

— Э-э-э, куда грязными лапами⁈ Я сейчас кому-то эту руку откушу, — возмущался Шамиль, отпихивая кого-то рукой.

— Слышь, Шама, отдай по-хорошему! — пыхтел багровый техник, пытаясь зацепить ткань.

— Мусаев, совесть имей! — кричал один из бойцов, изо всех сил дёргая за стропу.

В этот момент через борт в кузов неуклюже перевалился Вася Пупкин. Он поправил съехавшую пилотку, взялся за край парашюта и, глядя на разъярённых техников, заговорил с расстановкой, чуть в нос.

— Извините, пожалуйста. Вы, конечно, делаете очень важное дело. Но тянуть чужое имущество не совсем вежливо…

— Вай ме! Вася, не нуди, и дай им по рукам! — крикнул Шамиль, перехватывая стропы.

— А не могли бы вы, будьте так любезны, отпустить этот край? Понимаете, этот парашют сбил наш товарищ командир… — обратился Вася к вспотевшему технику.

Тот от такой вежливости сначала и правда бросил край, а потом одумался. Делёжка не прекращалась. Понятно, что по закону всё что добыто в бою, является трофеями и должно быть сдано. В нашем случае — укладчику парашютов. И то, если даст команду Коровин, как командир полка.

Но с уставными парашютами у нас всё нормально. Так что есть более важное направление, где немецкий шёлк нужен в первую очередь.

Я направился в толпу «парашютистов», чтобы этот спор остановить. В этот момент на горизонте появился Акимович. Крепкий и авторитетный механик мгновенно оценил ситуацию, когда увидел, что я иду к машине.

— Разошлись! — громко пробасил Донских, подойдя к кузову «полуторки».

— Разошлись! Командир наш идёт, — повторил за ним Шамиль.

Все сразу отошли от машины и начали поправлять одежду. Лица у всех были красные от криков.

— Вы чего тут устроили? Из-за куска ткани поубивать друг друга решили? — посмотрел я на всех участников спора.

— Товарищ старший лейтенант, но мы же… — начал говорить сержант из БАО, но когда я на него взглянул, он замолчал.

Я подошёл к кузову и посмотрел на парашют. С виду целый и вполне себе может пригодиться в хозяйстве.

— Акимыч, ты старший. Доставить товарищу Куйко в медпункт. Всё что останется, поделить поровну, но по потребностям полка, ясно?

— Да, командир. А Василий Иваныч против не будет? — уточнил старший техник моей эскадрильи Кукин.

— Я решу вопрос. А теперь всем разойтись.

К вечеру приехали представители Особого Отдела армии и посадили Бэра в свою «Эмку» на заднее сиденье. Так закончилось его пребывание в нашем полку.

Перед ужином я провёл полный разбор полётов со своими лётчиками. Особо разбирали, как нам с Василием сегодня удалось противостоять четырём мессерам во время их атаки на группу ЛаГГ-3, которые перегоняла бригада Сарской.

Всё вечернее собрание провели на улице перед палаткой.

— Завтра, Борисыч, со своим звеном летите на прикрытие «горбатых». Налёт будет большой. Старший группы будет Шадрин. Он со своим звеном идёт выше вас в атакующей группе. Вы — в прикрывающей. От штурмовиков не отходить. Это понятно? — спросил я, показывая на построение в виде камней на земле.

— Да. Сразу двумя звеньями идём? — уточнил Артемьев.

Он, как опытный лётчик понимал, что если большой налёт, то и цель «жирная».

— Подтвердил. Будьте внимательны. Погоду завтра обещают солнечную. А как у нас мессеры атакуют от солнца, вы знаете, — ответил я.

Мы быстро разобрали как ребята будут действовать в парах, и они разошлись по своим «делам» перед сном.

Я подошёл к рукомойнику, чтобы плеснуть немного воды на лицо. Она, конечно же, ледяная, но бодрит лучше всего. В это время услышал шаги позади себя.

— Закаляетесь? — задала мне вопрос девушка.

Голос я узнал. Это была наша гостья Светлана Сарская. Девушка закуталась в реглан, а на голове у неё был берет. Явно «неуставной».

— Бодрюсь. Симпатичный у вас берёт, — сказал я, вытираясь полотенцем.

— И тёплый. Не всё же в фуражке или шлемофоне ходить. Не пройдётесь со мной? — спросила Света.

Не так уж мы и близко знакомы с ней, но в приятной женской компании провести вечер было бы неплохо.

— Раз дама просит. Почему бы не пройтись.