Грохот разрывов не смолкал. Воздух наполнялся треском немецких пулемётов MG-34, а пули с мерзким визгом попадали в бруствер, осыпая меня и братьев фонтанами мёрзлой глины.

— Андрей Николаевич, что с этим ящиком? — спросил Володя, пригнувшись за бруствер.

— Не работает. Нет связи, — громко сказал я, проверяя кабель питания.

Медные жилы плотно сидели в клеммах аккумулятора, контакт был надёжный.

Ещё один удар. За траншеей разорвался снаряд, поднимая вверх куски грязи. Коля отпрыгнул от бруствера и наклонился к радиостанции вместе со мной.

— Сколько у нас времени, товарищ старший лейтенант? — спросил он, перекрикивая шум.

— Мало. Десять-двенадцать минут, — сказал я.

— Ага. Ну тогда вот… так, — произнёс Николай и сам решил «произвести ремонт» радиостанции.

Я даже ничего сделать не успел, а Коля дважды со всего маху приложился рукой сверху по металлическому корпусу рации РБМ. Грохот был такой, что я думал, он пробьёт этот металлический ящик.

— Ну и третий раз… — замахнулся Васильев, но я остановил ефрейтора, перехватив его руку.

— Стоять! Не помогает. Дальше я сам.

— А что делать?

— Чинить.

Если бы я ещё знал все особенности таких «агрегатов», как РБМ. Но искать связиста во время боя по окопам времени и возможности нет совсем.

Если такие простые методы починки, как «удар сверху» не помогли, придётся лезть внутрь. Пока Коля и Вова вели беглый огонь, я с трудом убрал радиостанцию в нишу и начал над ней работать.

— Николаевич, близко уже подходят! — кричал Володя.

Вновь земля содрогнулась от разрыва немецкого снаряда. Слышу, как Коля буквально зарычал от злости, швыряя гранату в сторону наступающих немцев.

Я перевёл тумблер питания в положение «Выкл» и отсоединил аккумуляторы, чтобы не было короткого замыкания. Следом попробовал руками открутить невыпадающие крепёжные винты, расположенные по краям лицевой панели. Но они не поддавались. Ещё и руки были в грязи и проскальзывали.

Достав нож, я раскрутил винты. Следом потянул за ручки и вытащил внутреннее шасси с радиодеталями из ящика. Конечно, я не ожидал увидеть нанотехнологии. Лампы, провода, контакты, клеммы и всё было таким большим, что пару секунд у меня ушло на осознание увиденного.

Внезапно земля содрогнулась от удара. Разрыв был совсем недалеко. Взрывная волна была такая, что отшвырнула на дно окопа стоящий недалеко от нас пулемётный расчёт.

И в этот момент сверху на меня упало тяжёлое тело. Это один из оборонявшихся красноармейцев. Я помог ему сесть.

Лицо бойца было залито кровью, а на месте левой половины грудной клетки была рваная рана от крупного осколка. Он смотрел на меня широко распахнутыми серыми глазами, крепко сжимая моё запястье. Боец попытался сделать вдох, но тут же стал захлёбываться кровью. Ничего сделать было нельзя. Рана оказалась смертельной… Хват на моей руке стал ослабевать. Глаза неизвестного мне парня, чьего-то сына, брата, возможно возлюбленного, навеки застыли.

— Царствия небесного, — тихо прошептал я, прикрыв его веки.

Я вытер об себя окровавленные руки, надо было вернуться к радиостанции. До подлёта авиации несколько минут.

Я проверил, как лампы сидят в своих гнёздах. Следом посмотрел верхние колпачки и механические выводы. Делать столь «хирургические» манипуляции в разгар боя было сложно.

— Николаич, что там? — крикнул Володя, отбрасывая в сторону пустой диск и пристёгивая новый.

Вот она причина! Одна из ламп вылезла из гнезда. Надо её теперь вставить обратно в гнездо до упора.

— Справа! Справа! — крикнул Володя, но я и сам уже увидел, кто со мной рядом.

Над краем траншеи мелькнула серая фигура. Коля стреляет в упор, и мёртвое тело немца падает прямо на бруствер.

Я провёл манипуляцию и задвинул панель обратно. Но тут же ещё одна такая же серая тень.

Прямо надо мной, на осыпающемся краю бруствера. Немец был в надвинутом на брови стальном шлеме. Его лицо перекосило от ярости, а по щекам были разводы копоти. Он был уже совсем близко, вскидывая для атаки свой магазинный карабин Mauser.

Времени у меня тянуться за пистолетом нет. Я с силой сжал рукоять ножа, которым только что раскручивал винты, и ушёл в сторону с линии огня. В это же время пуля прошла совсем рядом со мной.

Резко подхватив немца за ногу, я стащил его с края бруствера и в этот же момент ударил ножом прямо в горло.

Глаза немца безумно расширились, из горла вырвался хрип, а мои пальцы начала заливать его кровь. Mauser выпал из его рук и он обмяк. Я оттолкнул его в сторону и вернулся к радиостанции.

Я включил тумблер питания. Услышав характерный шум эфира, заново настроил частоту. Только закончил калибровку, как появился в эфире и командир группы штурмовиков.

— Янтарь, Янтарь, ответь 20-му! Ответь 20-му!

— На связи 20-й. Готов к работе! — громко сказал я в микрофон.

В наушниках прорывался плотный треск помех. Штурмовики уже показались над лесом, а танки немцев шли в свою очередную атаку. Я крепко зажал тангенту перемазанными в глине и чужой крови пальцами.

— 20-й, ориентир — 15. Далее выход на боевой 290°. Цель — колонна «коробочек». Ведомому работать по разрывам, — дал я команду ведущему группы.

— Янтарь, я 20-й. Понял тебя. Выходим на боевой, — доложил командир штурмовиков.

Я ещё раз приподнялся над бруствером. Сквозь пелену дыма видел двигающиеся в направлении наших траншей угловатые силуэты немецких танков, которые вели огонь с ходу.

Ещё минута, и штурмовики были готовы атаковать.

— Янтарь, я 20-й. Цель вижу, атакую.

Со стороны Нарышкино нарастал тяжелый, вибрирующий гул авиационных моторов. Следом четверка Ил-2 с ревом пронеслась над нашими позициями.

Первый залп эрэсами, и они легли точно по одному из танков.

— Правее двести, дальше сто! — подсказывал я ведомому.

Второй Ил-2 начал пикировать следом. Ещё секунда и из-под его плоскостей сорвались реактивные снаряды, устремляясь прямо в немецкую бронетехнику.

Земля содрогалась от серии взрывов, перекрывающих лязг гусениц, а нас с братьями накрывало градом кусков земли.

Очередная атака была отбита, а немецкие танки вновь вынуждены были откатиться назад. Следом ещё два таких же наступления оказались для немцев неудачными.

С приближением вечера обстановка несколько успокоилась. Были слышны отдельные разрывы снарядов, но в нашей траншее время как будто остановилось.

Прошла спокойно и ночь. Несколько раз немцы «кошмарили» нас артиллерией, но в атаку не шли.

Под утро я зашёл в медпункт, чтобы проведать Наталью.

Батальонный медицинский пункт десантников размещался в большой землянке позади всех позиций.

Я медленно вошёл в землянку и сразу же попал, как будто в другой мир. В тесном помещении густо смешивались запахи крови, нечистот, рвоты, йода, карболки и табачного дыма.

Операционными столами служили сдвинутые ящики из-под патронов, накрытые клеёнкой и брезентом. На печке-буржуйке в ведре кипятилась вода. Бинты сушили здесь же, чтобы пустить их в дело снова.

На полу вповалку лежали десятки раненых в ожидании эвакуации. А в углу под плащ-палаткой лежали несколько тел умерших бойцов, которых ещё не успели вынести.

В тусклом свете коптилки я увидел и Наталью. Она тихо сидела на ящике у импровизированного операционного стола. В её дрожащей руке тлела папироса, серый пепел с которой падал прямо на залитые кровью штаны.

Я медленно подошёл к ней, не торопясь первым заговорить. Да и не тот был момент.

— Ах да степь широкая. Широка ты, матушка протянулась… — тихо пела молоденькая санитарка, утирая слёзы с лица.

На операционном столе лежал совсем юный паренёк с перевязанными ногами, оторванными по колено. Его открытые глаза неподвижно смотрели в деревянный потолок землянки.

Голос санитарки казался хрустально чистым и был невероятно красивый и… настолько же трагичным. Я с трудом сглотнул тот ком, что образовался в горле.

Девушка ещё продолжала напевать песню, а я протянул руку и осторожно положил ладонь Наташе на напряжённое плечо.

Следом Рубель внезапно подалась ко мне и прижалась холодной щекой к тыльной стороне руки. Её испачканные чужой кровью пальцы судорожно прикоснулись к запястью, намертво удерживая мою ладонь.

— Он просто попросил спеть ему любимую песню о доме. Просто попросил… — тихо сказала Наташа, когда девушка уже закончила петь.

— Держишься? — спросил я, не отпуская плеча Натальи.

— Да. С трудом, но держусь. Ещё одного дня мы не выдержим. Медикаментов нет, раненных положить некуда. Машина забрала только тех, кого ещё можно спасти.

Я оглянулся по сторонам и увидел, что на полу ещё лежали бойцы, которые с трудом, но дышали. Кто-то ещё стонал, у некоторых была дрожь и озноб.

— Выходит…

— Все, кого ты видишь…

Ночью я так и не уснул. А уже с самого утра немецкие атаки начались с новой интенсивностью. В очередной раз нам удалось отбиться, но с каждым разом делать это получается всё труднее.

Как и вызывать авиацию.

К вечеру силы меня совсем покинули, и я привалился затылком к сырой глине в окопе. Тело слегка вздрогнуло от холода. Мокрая от пота спина покрылась мурашками, но сил укутаться в лежащую рядом окровавленную шинель не было.

Немного прикрыв глаза, я смотрел вверх. В узкой полоске неба над бруствером уже сгустились осенние сумерки. Солнце почти зашло за линию горизонта, испуская последние лучи этого дня.

От усталости глаза закрылись сами собой. И снова мой сон, который меня не отпускает с первых дней новой жизни.

Голубая линия моря и пикирующий от солнца самолёт. Я маневрирую, уходя к самой земле, вывожу самолёт на вертикаль, и меня прижимает перегрузка. Да так, что не продохнуть. В шлемофоне слышны команды, подсказки и даже немецкая речь. Всё смешалось. Но в этот раз появился какой-то особенный запах…

— Командир, вы как? — услышал я сквозь сон чей-то голос.

Открыв глаза, вновь обнаружил себя в траншее рядом с Нарышкино. Передо мной сидел Володя Васильев, быстро орудуя ложкой в котелке и закусывая при этом куском тёмного хлеба.

Я повернул голову вправо и увидел Николая, стоявшего с двумя такими же котелками.

— Нормально всё, Коль. Заснул немного, — ответил я.

— Вот ужин привезли. Перекусите, — протянул он мне котелок с ложкой и кусок хлеба.

От котелка ещё исходил слабый пар, но вот хлеб уже был по твёрдости соизмерим с сухарём. Я взял котелок двумя руками, металл которого был уже едва тёплый.

Внутри плескалась жидкая пшённая каша. Это был знаменитый фронтовой кулеш, покрытый застывающей плёнкой комбижира.

Коля тяжело опустился рядом со мной, опираясь на глиняную стенку траншеи, и сразу же застучал ложкой внутри своего котелка.

Володя, закончивший с едой, достал из кармана куртки сухарик. Он аккуратно сдул с него налипшие крошки махорки, разломал на три части и протянул нам с Колей по кусочку.

— Спасибо. Кушай, Коляныч. Тебе ещё расти надо, — улыбнулся я, отдавая Васильеву кусочек сухаря.

— Спасибо, Андрей Николаич. Это, конечно, не ваша лётная пайка, но жить можно, верно? — сказал Коля.

Я распробовал принесённую мне еду. По вкусу кулеш отдавал гарью и металлом. Но в данную минуту мне этот фронтовой деликатес казался лучшей едой за две моих жизни. Как будто ничего вкуснее и не бывает.

— Голод, как говорится, не тётка, — ответил я.

— А у меня вот до сих пор от вчерашней «шрапнели» на зубах хрустит, — возмущался Володя, ковыряя в зубах и вспоминая фронтовую перловую кашу под её фольклорным прозвищем.

Я закончил с приёмом пищи и запил водой из фляжки. На горячий чай рассчитывать было глупо. Слишком уж в окопах все ограничены в средствах. Да и костры разводить нельзя.

Осмотревшись по сторонам, я увидел, что все ребята в окопах буквально застыли. Никто не разговаривал, будто бы экономя силы для дальнейшей обороны. В этот момент я полез в нагрудный карман гимнастёрки. Был у меня для ребят один презент, чтобы их порадовать.

Открыв нагрудный карман, я вытащил упаковку из серой пергаментной бумаги с печатью «Наркомпищепром СССР».

— Угощайтесь. Один из главных атрибутов лётного пайка, — протянул я Николаю свёрток.

Это была плитка горького шоколада, которую мне дали в день перед моим убытием сюда. Надо было видеть, какими глазами смотрели два здоровых мужика на эту плитку.

Вова удивлённо моргал, а у Николая его огромное, покрытое щетиной и копотью лицо, вытянулось.

— Товарищ старший лейтенант, это сладкое? — уточнил Володя.

— На упаковке же написано «Шоколад», — проворчал Николай.

— Это… не жалко? — переспросил кто-то из красноармейцев, сидящих недалеко.

Я улыбнулся.

— Подели, насколько сможешь, — сказал я Коле.

Два брата бережно раскрыли упаковку и положили плитку шоколада в ней на цинк из-под патронов. Следом Коля взял нож, готовясь делить плитку на всех.

Его большие, перепачканные глиной, пальцы перехватывали рукоять с хирургической нежностью. В траншее повисла абсолютная тишина. Раздался тихий, сухой хруст ломающегося шоколада. В следующие несколько минут он делил плитку на крошечные квадратики.

— Смотри, правее бери. У кого-то кусок тоньше выходит, — подсказывал Николаю Вова.

Скоро разделение закончилось. Всем, кто сидел близко к братьям, Коля начал передавать маленькие кусочки сладкого деликатеса. Сразу же все начали вспоминать о тех сладостях, которые они ели в детстве и до войны. Кто-то не сдерживался и прятал лицо, чтобы не показывать все эмоции. А кто-то старался быстрее растереть слёзы, вспоминая о доме или погибших родных.

Молодой красноармеец с разбитым носом и перевязанной ладонью, зажмурившись, положил крошечный кусочек шоколада в рот.

— Эх, первое мая вспомнил. Яркое солнце, Любовь Орлова поёт из громкоговорителей. Мамка с папкой рядом идут… Папка помню всегда на демонстрацию брал меня с собой и целый кулёк конфет. Пока идём, я их закидываю себе, — улыбался паренёк.

— Проглот ты, младшой! — воскликнул Митрич, который положил свой кусок шоколада в рот и активно чесался от доставших его вшей.

Молодой парень тихо начал напевать какой-то мотив весёлой песни, но путался в словах.

— Вьётся дымка золотая, придорожная… — тихо пел он, держа глаза закрытыми.

Следом и Коля медленно выдохнул через нос. На него тоже нахлынули воспоминания.

— Ты чего, брат? Вспомнил чего? — спросил Володя.

— Вечер у заводского клуба вспомнил. Галку Матюшину с вот такими… косичками. Я со смены бегу, а она стоит у клуба и прыгает на месте. Снег скрипит под валенками. Лицо румяное у неё. Улыбается…

— Это когда ты хотел ей с получки коробку конфет купить? — улыбнулся Вова.

— Конечно. Я два вагона разгрузил, конфеты купил. Так она меня в кино позвала на «Волга Волга». А через неделю с каким-то шнырём пошла. Вот знал же, что надо было самому лучше съесть «Мишку косолапого».

Всего одна плитка шоколада, а какая эмоциональная реакция. Я и сам вспомнил один момент из своей жизни. Не с шоколадом связан, но тоже… с дефицитом.

— Андрей Николаевич, а вы тоже что-то вспомнили? — спросил Коля.

— Да. Не про шоколад, конечно, но вспомнил.

Эх, хотелось бы ребятам рассказать, как оно реально было. Боюсь, только не поверят, что история эта произошла, когда страны уже под названием СССР не стало.

Когда дядя принёс перед Новым годом мне сладкий подарок, а сам пошёл на кухню и… просто хлеб с растительным маслом и солью съел. А в холодильнике только бутылка кетчупа стояла.

Вот перекусил и на подработку вагоны разгружать.

— Андрей Николаич, а что там на Кавказе дальше случилось в бою? — спросил Николай.

Я уж думал ребята про бой 6-й роты и забыли, но нет. Братья на меня пристально смотрели, ожидая продолжения истории.

— Итак, выдвинулась рота на высоту. Отметка была 776.0. Нужно им было её занять и удерживать, чтобы не выпустить басмачей из окружения. Только никто не знал, что этих бандитов будет так много.

— И что дальше? Бой? — спросил Володя.

— Сначала егеря отправили в разведывательный дозор. Вот он первым и вступил в бой с передовым отрядом басмачей. Дозор начали окружать, и сам командир роты пошёл на выручку.

Ребята слушали с интересом. Даже находящиеся рядом с нами красноармейцы стали тоже прислушиваться, стараясь уловить все подробности.

— Начался бой, в начале которого погиб командир всей роты. Отстреливаясь и вынося раненого командира роты и своих товарищей, дозор начал отступать обратно на высоту 776.

— И без командира остались? — спросил Володя.

— Нет, конечно. Без командира нельзя. Вот в составе егерей был целый подполковник. Он и принял командование.

Рассказ я не закончил, поскольку меня позвал к себе Савелий Вилков, прислав посыльного. Через пару минут я вошёл в его землянку, где он съёжился у своей буржуйки. Огонь в печке горел еле-еле, так что особо помещение не протопилось.

Связист спал, положив голову на стол, и укрывшись прострелянной немецкой шинелью. Каждый утеплялся как получится.

— Как ты, Николаич? — спросил Савелий Сергеевич.

— Нормально. Перекусил и уже не так плохо.

— Понял. Давай к карте. Смотри, — подозвал меня Сава и я подошёл к столу.

Он склонился над картой и начал водить карандашом по линии обороны батальона. Пока что говорил он что-то совсем несвязное.

— Третьей роты нет в полном составе. Из личного состава батальона осталось уже 30% списочного состава. Ну это навскидку. А вот тут у нас вообще фланг не закрыт. Немцы с высоты нас… вы… нас выбили… — показывал Вилков широко зевая, и медленно закрывая глаза.

Савелий похоже вот-вот вырубится от усталости.

— Сергеич! — сказал я и Вилков открыл глаза.

— Да-да. Короче, плохо всё, Андрей Николаевич. У меня из командного состава остался только я и один взводный. И тот контужен. Ну и ты, авианаводчик, — произнёс исполняющий обязанности комбата и бросил карандаш на карту.

Он сложил руки на груди и начал ходить вокруг стола.

— В штаб бригады доложил?

— Да. Там сказали держаться, сколько можно. Оборона вокруг Орла не сформировалась ещё, поэтому мы и должны задержать наступление. Но у нас чуть меньше 200 человек осталось. Патронов тоже ненадолго. Противотанковых ружей и «сорокопяток» тоже мало. Отступать нельзя. Во-первых, это позволит немцам занять возвышенности, и тогда они вклинятся в оборону всего корпуса. Во-вторых, я приказ не отдам, — сказал Вилков.

— Если у нас приказ стоять до конца, отправь медпункт в тыл. Ночью ведь ещё машины придут.

Вилков открыл портсигар и закурил. В запасе осталось у него ещё две штуки. Он сделал затяжку и выдохнул дым.

— Ночью медпункт эвакуируем. А нам с тобой… а нам ни шагу назад.