В глазах потемнело. Во рту заскрипела земля, а посторонние звуки исчезли. Тот самый звон в ушах буквально разрывал мозг.

Как тут не вспомнить знаменитое фронтовое правило — «свой снаряд ты не услышишь».

Сквозь мутную пелену я начал постепенно возвращаться в этот мир, зажимая руками уши. Было уже ощущение, что меня куда-то тащили. Я буквально ехал на спине, цепляясь сапогами за кочки.

Ещё несколько раз моргнул, прогоняя муть, и зрение восстановилось. Звон в ушах начал сменяться глухим гулом. Я инстинктивно убрал руки от головы и попытался закрыть рот, который по-прежнему держал широко открытым.

— Командир, ещё немного, — кричал мне один из братьев Васильевых, вытянувший меня из грязи.

Вот и пригодилась эвакуационная петля, пришитая к телогрейке. Однако, слова десантника долетали до меня словно сквозь вату. Бросив взгляд вправо, я увидел, как по грязи скользит измазавшийся Вова Васильев.

— И как вы успели отпрыгнуть, — крикнул он, смахивая со своей каски комки грязи.

— Успел? Коля, дальше сам пойду, — прохрипел я, повышая голос из-за временного оглушения, но Вова мне ничего не ответил.

Тело я уже стал ощущать вполне нормально. Остановив Колю, я приподнялся на ноги, и сам уже скатился в траншею.

Удержаться на ногах сразу не получилось. Меня пошатнуло, и я сильно ударился плечом в досчатую обшивку траншеи. Ногами почувствовал, что стою по щиколотку в воде, а рядом пробегают красноармейцы, хлюпая сапогами по этой жиже.

Следом, тяжело дыша, но аккуратно сжимая рацию и батареи, в окопы спрыгнули братья близнецы Васильевы.

Я осмотрел себя и стряхнул с плеч комки грязи. Вокруг стоял запах пороха и кислый аромат от разрывов немецких мин. А ещё был запах сырой, свежевырытой земли и поднятой взрывами пыли.

— Живее! На позиции! Чего встали⁈ — пробежал мимо нас сержант, подталкивая вперёд двух красноармейцев.

От самих бойцов исходил резкий запах пота, мокрого сукна и махорки. Вова и Коля смотрели на меня, ожидая дальнейших распоряжений.

— Андрей Николаевич, нам куда дальше? — спросил Коля, начиная снимать с плеч радиостанцию.

— Подожди. Не здесь… — произнёс я, и вновь недалеко разорвался снаряд.

После грохота я вновь смог взглянуть на происходящее вокруг. Мимо, пригнувшись почти вдвое, пробежал десантник, волоча за собой зелёный деревянный ящик.

— Ленту держи! — прокричал кто-то справа.

В нескольких метрах пулемётный расчёт работал как заведённый. Первый номер давал короткие очереди из «Максима». Его напарник, он же второй номер, с чёрными от копоти руками, выравнивал ленту.

Ещё дальше другой пулемётчик из ДП-27 тоже не прекращал стрельбу. Под его сапогами уже образовалась целая гора сверкающих гильз.

Поверх траншеи прошла длинная очередь, подняв куски земли и заставив меня присесть ещё ниже. Тут же слева от меня, привалившись спиной к земляной стенке, опустился в размокшую грязь раненый боец. Его телогрейка была распахнута, а сам он схватился за плечо и крепко держался за него. Через пальцы красноармейца быстро сочилась кровь, смешиваясь с грязью на тыльной стороне его ладони.

В этот момент рядом с ним оказался и санитар. Он торопливо начал бинтовать ему плечо. Молодой красноармеец смотрел прямо перед собой застывшим от шока взглядом.

— Да чтоб её! Грязь, сплошная грязь, — возмущался один из бойцов, занявший ячейку для стрельбы недалеко от меня.

Но у него заклинило СВТ-40, и он стал пытаться вычистить грязь из заклинившего затвора винтовки.

Всё вокруг находилось в непрерывном, суетливом движении. Бойцы перебегали от одной стрелковой ячейки к другой. В это же время все передавали по цепочке тяжёлые противотанковые гранаты. Следом двое бойцов тащили ящик со стеклянными бутылками. Те самые коктейли Молотова, которые нужны для того чтобы поджечь танки.

Для начала надо оценить обстановку. Немцы в условиях распутицы строили свою тактику на подавляющем огне и концентрации сил. Танки не могли маневрировать по раскисшим полям, поэтому они двигались бронированными клиньями вдоль дорог или возвышенностей, прижимая обороняющихся плотным огнём.

Я аккуратно выглянул из-за размытого бруствера. В глазах сразу же начало резать от едкого порохового дыма.

Из этой завесы были уже видны серые «коробки» немецких танков. Это Panzer III и Panzer IV. Они ползли на малых передачах, а их моторы издавали низкий гул. Гусеницы с чавканьем месили орловский чернозём. И весь этот набор звуков бил по нервам сильнее падающих мин.

За бронёй и между машинами я заметил перебегающих немецких солдат. Пехота фрицев пряталась за танками и вела непрерывный огонь на подавление, не давая десантникам поднять головы.

В этот момент у одного из танков произошла вспышка в районе башни. Спустя мгновение выпущенный им снаряд прилетел в один из брустверов на правом фланге, подняв в небо столб грязной воды и разорванных брёвен.

Следом и немецкие пулемётчики немедля стали поддерживать огнём танки. Воздух прямо над каской прошивали трассеры. Звук стрельбы из единого пулемёта MG-34 сливался в единый треск, похожий на работу циркулярной пилы.

Теперь я увидел достаточно. Вражеский кулак сжимался.

— Давай к комбату, — сполз я на дно траншеи и вопросительно посмотрел на братьев.

Они должны были меня отвести к командиру батальона майору Кудимову.

— Нам сюда, — сказал Володя и мы начали своё движение по линии обороны 3-го батальона.

За двое суток, что десантники были на этом рубеже, они успели оборудовать только одну передовую траншею с ячейками для стрельбы и неглубокий извилистый ход сообщения, ведущий в тыл к штабным землянкам и миномётчикам. Для создания многоэшелонированной обороны у них просто не было ни времени, ни строительной техники.

За широкой спиной одного из братьев Васильевых протискиваться по узким ходам сообщений было гораздо проще. Глина смачно чавкала под ногами, а сапоги вязли в грязи. Над головой со злым свистом проносились пули, срезая ветки, которыми маскировали брустверы.

Мы прошли один поворот траншеи, за ним ещё один. В одной из ниш, вырытой прямо в глинистой стене, сидел совсем молодой боец без каски, но в прыжковом шлеме. Его лицо было чёрным от копоти, а сам он с остервенением снаряжал патронами магазин от СВТ-40, тихо шевеля губами.

— Убью… убью фрица… убью, — шептал он.

В этот момент спереди послышался ещё чей-то громкий голос.

— Дорогу! Дайте дорогу.

Навстречу нам, пригнувшись, бежали два санитара. Они тащили на носилках тяжелораненого десантника. Я и братья вжались в мокрую земляную стену, чтобы пропустить их.

Санитары несли молодого парня, губы которого были уже практически синие. Куртка на животе и груди была разорвана в клочья, обнажая жуткое месиво.

На теле парня сквозь окровавленные бинты и порванную гимнастёрку можно было разглядеть края страшной рваной раны. Практически чёрная венозная кровь сочилась сквозь повязки, капая прямо в лужи на дне траншеи.

Боец не кричал. Он только слабо скрёб побелевшими пальцами грязный край носилок, глядя в небо.

— Продолжаем, — подтолкнул я Володю, который продолжал провожать взглядом санитаров, и застыл на месте.

В этот момент я сделал шаг и едва не наступил на лежащего в грязи сержанта. Он лежал без движения и был прикрыт плащ-палаткой. Из-под брезента торчала неестественно вывернутая под прямым углом рука с посиневшими и скрюченными пальцами.

Я медленно обошёл погибшего, но внезапный порыв ветра приподнял край плащ-палатки. На долю секунды я увидел, что половину лица погибшего снесло крупным осколком, оставив лишь раздробленные части костей черепа.

Следом мы прошли мимо «бронебоев» — одного из расчётов противотанковых ружей. Здоровенный сержант укладывал на бруствер свою «удочку», как обычно называли ПТРД между собой, а его второй номер протирал прицел грязным рукавом телогрейки.

В этот момент раздался очередной грохот разорвавшейся мины. Нас и расчёт ПТРД осыпало сверху кучей сухих комьев земли.

— Почти дошли, — сказал Володя, шедший впереди.

Я сделал несколько шагов и увидел, как перед входом в землянку, в стенку окопа буквально влетел связист с катушкой проводов на спине. Он пытался дрожащими пальцами и зубами зачистить концы оборванного телефонного кабеля.

В этот самый момент, Вова резко останавился. Перед нами был крепкий бревенчатый накат и тёмный провал входа в командирскую землянку, завешенный тяжёлым брезентом.

— Уберите! Всё уже, не поможем ему, — кричал кто-то из отстреливающихся десантников.

Только мы обошли тело ещё одного убитого, как я почувствовал, что меня в плечо толкнули. Однако, это был не толчок.

На меня упало тело ещё одного красноармейца. Я не успел его подхватить, и боец упал в лужу, подняв вверх брызги. Вода тут же стала менять свой оттенок на грязно-красный. У парня к тому ещё и оторвало правую ногу выше лодыжки.

И дальше ещё тела погибших. Оставшиеся в строю десантники перешагивали через своих убитых однополчан, сосредоточившись только на том, чтобы пережить очередную атаку немцев.

Я сильнее стиснул зубы, подавив подкативший к горлу тошнотворный комок. Именно в этот момент и ощущаешь всю разницу между нами авиаторами и теми, кто на земле.

— Где штабная землянка? — громко спросил я у Володи, который замедлил движение после очередного «прилёта» по окопам впереди.

— Уже скоро. Один поворот, — крикнул один из братьев Васильевых, сильнее прижимая к себе аккумуляторы.

Через несколько секунд мы оказались рядом с землянкой командира батальона. Я откинул брезент, заменявший дверь, и втроём мы вошли внутрь.

Ступеньками служили скользкие глиняные уступы. Внутри было тесно, душно и накурено так, что слезились глаза. Спёртый воздух густо пах махоркой и сырой землёй. Землянка была с низким бревенчатым потолком, который чуть не цепляли братья. Коле и вовсе прямо за шиворот накапала вода.

— Да, на моём участке. Уже есть потери. У меня только «сорокопятки» и ружья! Алло! — кричал командир батальона в трубку аппарата УНА-И.

В центре стоял импровизированный стол из ящиков из-под патронов с расстеленной картой. Единственным источником света была керосиновая лампа.

У самого входа, сидел совсем юный боец. Он прислонился к холодным брёвнам наката в насквозь промокшей куртке. Красноармеец со свистом хватал воздух ртом, а с его каски ручьями стекала грязная вода на земляной пол. В руках он намертво сжимал винтовку.

Скорее всего этот паренёк только что прорвался сквозь обстрел из передовой траншеи с докладом и теперь физически пытался восстановить дыхание перед обратным рывком

— Дайте огня по лощине. Да сколько можете! — кричал Кудимов, скорчившись над полевым телефоном.

Он повесил трубку и упёрся в стол почерневшими от въевшейся грязи руками. Глаза у него были красные, а на впалых щеках виднелась щетина.

Его гимнастёрка была расстёгнута, а на левом плече наспех намотан пропитанный кровью бинт.

Когда Вова и Коля протиснулись внутрь, едва не снеся головами низкий потолок, то сразу же с глухим стуком опустили на земляной пол ящик с рацией и тяжёлый поддон аккумуляторов.

Комбат резко обернулся. Он удивлённо уставился на меня и коробку приёмопередатчика.

— Ты — авиация, старлей?

— Да, товарищ майор. Надо… — начал говорить я, понимая, что времени на приветствия нет.

Так, видимо, думал и Кудимов, перебивая меня.

— Ай, знаю что надо! Прут на нас. Как бы ваших «горбатых» вызвать?

Я быстро подошёл к связисту, который сидел в углу за коммутатором. На листке обозначил ему сообщение, которое он должен передать в корпус. Именно там уже сидел представитель из полка штурмовиков.

— Сразу в корпус? — удивился связист.

В этот момент снаружи раздался взрыв, и с потолка посыпалась земля. Связист машинально пригнулся, закрывая голову руками.

— Передавай. Время на минуты идёт, — повысил я голос, и связист начал работать ключом.

В этот момент ещё один внезапный глухой удар сотряс землянку. Снаряд разорвался где-то совсем рядом. Бревенчатый накат скрипнул. С потолка прямо на стол посыпались комья глины и песок, едва не закидав керосиновую лампу.

Володя и Коля, удержавшись на ногах, инстинктивно закрыли своим телом ящики с рацией и аккумуляторами. Связист в углу лишь съёжился, но работать с «ключом», продолжая что-то кричать сквозь треск помех.

Командир батальона Кудимов почти не шелохнулся. Когда сыпаться с потолка перестало, майор смахнул грязь с топографической карты, сплюнул попавший в рот песок и посмотрел на меня.

— Откуда управлять будешь, старлей?

Кудимов глянул на братьев Васильевых, ожидая от них ответа. Но место, откуда управлять, я уже обсуждал с командиром бригады Тарасовым.

— Высота 229. Там развалины домов есть, — ответил я комбату.

— Это близко к переднему краю, — отметил Кудимов.

— Здесь уже везде передний край, товарищ майор. Готов выдвигаться, — настаивал я.

Командир батальона кивнул и объяснил, что совсем недалеко от этих развалин есть и позиция расчёта одной из 45-мм пушек. В самих развалинах и вовсе находится передовой наблюдательный пункт миномётного взвода, приданного батальону на время оборонительных боёв.

— Давайте, вперёд! Через сколько будут самолёты? — спросил у меня Кудимов, когда я уже был у самого выхода.

Я остановился и взглянул на часы. Время было уже 9:00. Атака немцев началась минут 15 назад и они совсем рядом. Артподготовку они уже провели, раз вперёд пошли танки и пехота.

— Подлётное время до связи со мной 30–35 минут. Это если команду успели передать сразу и без задержек, — сказал я.

По опыту боёв, немцы после артиллерийской подготовки в течение 15–20 минут сразу переходят в наступление основными группами. С учётом распутицы и движения пехоты, танки приблизятся к позициям наших подразделений в окопах через 30 минут. И только в это время появятся штурмовики на связи.

— Это долго. К этому времени танки будут в 100 метрах от наших окопов. Нас «горбатые» накроют своими «эрэсами», — возмутился Кудимов.

— У нас другого варианта нет. Иначе сомнут нас танки, — ответил я.

Комбат поджал нижнюю губу и медленно кивнул.

— Бегите на позицию.

Я первым откинул полог землянки и выбрался в траншею. Братья немного задержались, но потом вышли вперёд меня. Проверив свой ППД-40, я взглянул на часы, чтобы сделать себе пометку, во сколько должны к нам прилететь «горбатые».

— Не задерживаемся. Давай на высоту… — произнёс я и замолчал.

Я только успел сделать несколько шагов по траншее и выглянул из-за бруствера.

На фоне изрытого поля медленно ползли вперёд коробки немецких танков. Внезапно из башенного люка головной машины в небо взмыла сигнальная ракета. Следом с флангов, от наступающей цепи немецких солдат, вверх ушли ещё несколько ракет. Густые клубы дыма от брошенных шашек начали стремительно расползаться по раскисшей земле.

— Зачем это им? — спросил Вова.

В голове возникла только одна мысль — немцы обозначают где свои войска для авиации.

— Быстро уходим. Все в укрытие!

В этот момент ровный гул над полем боя и раскаты взрывов внезапно стали тише. А потом… появился вибрирующий звук, который стремительно нарастал, превращаясь в пронзительный визг. От которого было ощущение, что мозг кто-то сверлит. Это выли «иерихонские трубы».

Из-под кромки серых облаков на высоте около километра вывалился крестообразный силуэт Ju-87. Бомбардировщик клюнул носом, переходя в крутое пике. Секунда, и от чёрного брюха самолёта отделилась бомба.

И такое ощущение, что она падала прямо на нас.