Тарасов отпустил мою руку и показал подойти к столу. На долгие приветствия и разговоры, естественно, времени не было. Немцы продвигались к Орлу хоть и не стремительно, но весьма быстро. Так что чем быстрее я выясню обстановку, тем эффективнее смогу построить работу.
— Ты мне скажи, старлей, ты чего в такой форме? Настолько сильно боишься снайперов? — спросил комбриг у меня, когда я подошёл к карте.
— Это одна из причин. В такой одежде удобнее. Придётся много перемещаться, — ответил я.
— Понятно. Я был на «финской» войне. У противника тогда снайперы хорошо работали. Много наших ребят убили. Не сразу мы тогда привыкли маскироваться… ну да ладно. Теперь смотри сюда, — провёл Тарасов рукой по карте и взял один из карандашей в качестве указки.
Он провёл тупым концом карандаша вокруг Нарышкино и указал на западную окраину этого населённого пункта.
— Здесь позиции третьего батальона майора Кудимова. Туда ты и отправишься. Они как раз на направлении удара немецких танков. Возможно, что на самом основном направлении. Плюс они держат дорогу со стороны Карачева и Брянска, а также железнодорожные пути, идущие параллельно, — объяснял командир бригады.
— И с какого направления ждём удар? Тут, как я понимаю, есть возвышенности до 300 метров и лощина. Танки вряд ли пойдут через неё. Это же самоубийство, — предположил я.
Тарасов кивнул и усмехнулся, затушив папиросу и выбросив окурок в пепельницу.
— А у них иного варианта нет. Эта лощина не просто глубокий овраг. Она широкая, с пологими скатами, и по её дну идёт дорога. На возвышенностях у нас уже стоят орудия. Так что, прикрываясь складками местности, они и пойдут здесь.
— И мы будем ждать, когда они соберутся в ограниченном пространстве, верно? Чтобы нанести удар.
— Молодец. Мне уже нравится, что мы с тобой думаем в одном направлении. Кстати, можешь обращаться ко мне Яков Тимофеевич, — похлопал меня по плечу Тарасов и сел на своё место.
Я ещё раз внимательно вгляделся в карту, запоминая ориентиры. Ведь мне придётся теперь добираться до позиций батальона. Тарасов объяснил, что из средств ПВО у него только пулемёты ДШК и несколько установок М-4. Крупнее нет ничего. Поэтому от ударов авиации защититься в окопах практически нечем.
— Есть мысли, где будешь находиться? — спросил Яков Тимофеевич.
— Там, где лучший обзор. Надо на местности разобраться.
— Разберёшься. Вот здесь, на самой окраине Нарышкино самая высокая точка в районе — отметка 229. Там есть старые развалины какого-то строения. Могут пригодиться.
— Хорошо. И у меня ещё есть несколько вопросов.
— Оружие, радиостанция и помощники, да?
— Именно, товарищ полковник.
Тарасов поднял трубку и крутанул ручку индуктора на полевом телефоне УНА-И. Он вызвал кого-то из своих подчинённых и вновь повернулся ко мне.
— Сейчас тебе принесут. Учти, больше не дадим. Радиостанций и так почти нет. Если сломается, будешь голубиной почтой информацию передавать.
— К сожалению, если мы будем использовать такой вариант связи, то и вам-то всем придётся со мной голубями обмениваться.
Яков Тимофеевич улыбнулся и взглянул на брезентовый полог, который отделял его рабочее место от коридора. В этот момент появились два человека с двумя большими ящиками.
Комбриг меня представил и сказал передать радиостанцию, которую они принесли с собой.
Посмотрев на них, я понял, что не учёл один момент в своей предстоящей работе. Форму я подготовил, с оружием тоже проблем не возникнет, а вот со связью есть один маленький нюанс — радиостанции вместе с аккумуляторами переносить одному просто невозможно.
— Вот… товарищ полковник. Я её перед самой войной ещё получил, но так и не опробовал, — доложил командиру бригады вошедший следом капитан.
— У нас радиостанций не хватает, а ты какую-то «заханырил» на складе? — возмутился комбриг.
— Мы её один раз включали. Она новая, но ни у кого не было желания её брать. Сами знаете, как у нас относятся к новым изделиям.
— Майор, ты мне не рассказывай тут сказки. Держал в резерве, так и скажи, — возмутился комбриг.
Пока Тарасов «вставлял» начальнику связи бригады, я подошёл ближе к радиостанции. И со стороны она выглядела как самый настоящий железный рюкзак с брезентовыми лямками. Причём таких рюкзаков было два. Оба они были выкрашены в тёмно-оливковый цвет.
Первый ящик или верхний блок — это сам приёмопередатчик, а второй или нижний блок — поддон с батареями питания. На передней панели верхнего блока тускло поблёскивали чёрные эбонитовые и бакелитовые ручки настройки с рифлёными краями. Также здесь были тумблеры, гнёзда для телефонной гарнитуры и массивный телеграфный ключ. От радиостанции исходил характерный запах. Это была смесь свежей эмали и лёгкого кисловатого душка батарей.
Я попробовал поднять приёмопередатчик. Взяв его двумя руками, я ощутил насколько «надёжно» выполнена радиостанция. Соответственно и весила она килограмм 12–13. Поддон с аккумуляторами имел вес даже больше — по моим ощущениям 16–18 килограммов.
Посмотрев на верхний блок, я увидел небольшой шильдик с надписью «РБМ». Вот оно изменение истории! Насколько я помню, эти радиостанции должны были появиться только в 1942 году, а таблички и вовсе крепили после войны. Но для меня это даже лучше. РБМ — радиостанция более надёжная и дальность связи у неё немного больше.
— Товарищ старший лейтенант, вы знаете, как с ней работать? — подошёл ко мне сержант, пришедший вместе с начальником связи бригады.
Я в это время рассматривал тумблеры, пытаясь понять, куда и что нажимать.
— Разберёмся. — ответил я.
Сержант быстро показал мне порядок включения РБМ и как настроить частоту. Мне нужна была 4.0 МГц. Именно на этой частоте мы и условились работать со штурмовиками.
— Вам нужно переключатель поддиапазонов установить в положение «II». Первый поддиапазон охватывал частоты 1,5 — 2,75 МГц, а второй — 2,75 — 5,0 МГц, куда и входит нужная вам частота, — объяснил мне сержант.
После этого я уже сам начал вращать ручку «установки частоты». На шкале второго поддиапазона я подвёл визир точно к отметке «4.0».
— Стопор ручки стоит затянуть?
— Да. Чтобы частота не сбилась во время переноски, падения или вибрации.
После того как он показал мне как настроить антенну по световому индикатору, с «обучением» азов работы на радиостанции было закончено.
Следом этот же связист в звании сержанта меня отвёл на получение оружия в самый угол подвала здания штаба бригады. Склад вооружения был отгорожен не только брезентом, но и штабелями цинков с патронами и зелёными ящиками из-под гранат. А пахло здесь оружейной смазкой и мастикой.
— Филипыч, к вам на получение, — обратился сержант к пожилому старшине, сидящему на одном из ящиков.
Тот повернулся к нам и посмотрел поверх своих очков. В руках у него была большая амбарная книга, которую он отложил в сторону и встал. Петлиц старлея на мне не было, так что начальник склада мог и не признать во мне представителя начальствующего состава.
— Доброго дня, товарищ… как-то вы на красноармейца непохожи, — оглядел старшина.
— Старший лейтенант Михайлов, 126-й истребительный полк, — поздоровался я с ним.
Пожилой старшина-оружейник, щурясь в тусклом свете керосиновой лампы, кивнул и взял свою большую книгу, чтобы меня записать на получение.
— М-да, дела. Теперь и авиация, значит, в окопы пошла. Сейчас я вам всё оформлю, товарищ старший лейтенант.
Старшина старательно выводил химическим карандашом в потрёпанной амбарной книге моё звание и фамилию.
Следом он открыл один из ящиков и достал оттуда ППД-40.
— Вот вам ППД-40. Надёжный, но это если в глину не макать. К нему три диска, — сказал Филиппович и протянул мне пистолет-пулемёт.
Далее он дал мне один из снаряжённых дисков, послюнявил карандаш и заскрипел им по бумаге. Я же рассматривал своё оружие.
По весу оно было весьма тяжёлым. Вместе с диском вес ППД-40 был чуть больше пяти килограмм. Ставший мне уже привычным ТТ казался игрушкой по сравнению с этим пистолетом-пулемётом.
— Сами пристегнёте магазин? — спросил старшина.
Я покрутил в руке диск и сам ППД, а потом начал пристёгивать. С непривычки было непросто. Я взял оружие левой рукой, а правой снизу подвёл тяжёлый барабан. Нужно было точно попасть направляющими выступами диска в пазы ствольной коробки. Сделав это, я чуть подал магазин вверх и назад, а затем с усилием защёлкнуть фиксатор, расположенный перед спусковой скобой.
— Неплохо. С первого раза получилось. Ранее уже имели дело с ППД? — улыбнулся старшина.
— Генетическая память, — ответил я.
Следом старшина выложил три ребристые «лимонки» Ф-1 и массивный чёрный цилиндр противотанковой гранаты РПГ-40.
Расписавшись в книге выдачи, я попрощался со старшиной. Вместе со связистом мы вышли со склада. Тащить весь комплект радиостанции было непросто. А ведь были ещё по карманам распиханы диски с гранатами. Да и сам ППД-40 висел на плече.
Путь от штаба бригады до позиций третьего батальона на западной окраине Нарышкино составлял около четырёх километров. В условиях осенней распутицы 1941 года и с нашим грузом, подобный марш виделся мне не самым простым занятием. Ещё и если нам вдвоём с сержантом придётся нести на себе весь комплект радиостанции.
— Товарищ старший лейтенант, нам сюда. Сейчас я вам сопровождение представлю. Они помогут и будут в вашем распоряжении.
— Вы мне сколько человек в помощь даёте? — спросил я, когда мы направлялись к выходу из подвала здания.
— Двоих, но братья Васильевы уже себя хорошо проявили. Говорят, на войне с «белофиннами» лучше них никто в разведку не ходил в третьем батальоне.
Мы подошли к проходной и выходу наверх, где стояли двое часовых. С ними рядом ещё два человека, которые к тому же были ещё и близнецы.
Сперва мне показалось, что они стояли. Но это был просто обман зрения. Подойдя ближе, я оказался носом практически на уровне их лиц.
— Товарищи ефрейторы, ваш командир. Старший лейтенант Михайлов, — представил меня связист, когда подошли мы к тем самым Васильевым.
Тут же эти два брата поднялись на ноги, и чуть не ударились головами в потолок. Если честно, я давно себя не ощущал таким маленьким. А ведь рост у меня и моего предшественника был около 178 сантиметров. Здесь же передо мной были просто два былинных богатыря, ростом под два метра.
На них были брезентовые куртки с въевшимся чернозёмом. Широкие лица братьев Васильевых с одинаковыми курносыми носами густо покрывала копоть. Различить их было почти невозможно, разве что у Вовы на левой щеке виднелась свежая царапина. У каждого на плече висел пистолет-пулемёт, стволы которых были заботливо обмотаны тряпками.
— Здравствуйте! — одновременно поздоровались братья, и по всему коридору разнеслось эхо их голосов.
— Привет, мужики, — ответил я, протягивая каждому из них руку.
Когда они со мной здоровались, было ощущение, что я опускаю руку в сковородку. Настолько их ладони были большими.
— Товарищ старший лейтенант, давайте вашу радиостанцию. Я вам помогу, — потянулся Вова к приёмопередатчику за моей спиной и потянул вверх.
Да так сильно, что чуть не повис на лямках и он не оторвал меня от пола. Поблагодарив сержанта-связиста, я вышел с моими новыми подчинёнными на улицу.
С первых же шагов чернозём стал налипать на сапоги, становясь настоящими пудовыми гирями. ППД-40 с непривычки слегка давил на ключицу, а гранаты оттягивали карманы, ритмично колотя по бёдрам при каждом шаге. Но за братьями Васильевыми надо было ещё постараться успеть.
Они делали два шага, а мне приходилось совершать сразу четыре, чтобы не отставать. Притом что они несли на себе части радиостанции и своё снаряжение. А такое ощущение, что просто были на прогулке по лесу.
Под ногами «чавкала» грязь. А далеко впереди периодически глухо ухали разрывы снарядов.
Первым молчание нарушил я, когда братья «прибрали обороты» и замедлили ход.
— Не тяжело, ребят? — улыбнулся я, хотя и так видно, что им не привыкать к тяжести.
— Нет, командир. Это же не ящики с минами, — ответил Вова.
— Товарищ старший лейтенант, если устали, давайте отдохнём. Нам несложно, — со всей серьёзностью произнёс Коля.
— Идём. Чем раньше дойдём, тем лучше.
— Так может, пробежимся? Я бы с радостью, — посмотрел на меня Николай.
От небольшого кросса на несколько километров по грязи и пересечённой местности я отказался. Силы ещё пригодятся. Это у Васильевых их некуда девать.
Когда мы шли через Нарышкино, парни вели меня огородами и задними дворами, избегая открытых улиц. Я уже чувствовал, как по спине под гимнастёркой течёт пот, несмотря на прохладный ветер. Приходилось перелезать через поваленные заборы и скользить в грязи.
Вова даже провалился по колено, однако сразу же вытащил ногу, ни на секунду не сбив дыхания. Ребята, кстати, оказались весьма добродушными и с неплохим чувством юмора.
Особенно раскидывался шутками Коля.
— А вот ещё, товарищ старший лейтенант. Называется шутка «Про снабжение». Сбросили десант в тыл. Один красноармеец другого спрашивает: «Ты сухпаёк на три дня взял?». А тот ему: «Нет, я думал, нас прямо к финской полевой кухне скинут».
Коля и Вова рассмеялись, да я и сам не сдержал искренней улыбки.
— Вот скажите, товарищ командир, вы ведь там в небе в чистоте летаете? Повсюду облака белые и всякая красота, — спросил Вова.
— Если честно, не так уж и получается всем этим любоваться. Чуть засмотрелся, и у тебя уже Мессершмитт на хвосте. Либо пропустишь что-то важное, — ответил я.
Владимир кивнул, а вот Коля продолжил.
— Виноват, товарищ старший лейтенант, но не обидно вам сейчас по уши в грязище топать с нами?
— Есть приказ, и я его выполняю. Как и вы, кстати, — сказал я, утирая с лица капли пота и поправляя автомат.
Коля немного задумался, а потом щёлкнул пальцами. Будто бы что-то вспомнил ещё.
— А вот такая мысль интересная. Десантник три секунды — ангел, три минуты — орёл, а остальное время — ломовая лошадь, — посмеялся Коля, а за ним следом и я с Володей.
Надо было чем-то ему ответить. Есть ведь и в авиации свои афоризмы.
— А у нас есть строгая научная теория. Знаете, в чём главная разница между лётчиком и пехотинцем?
— И в чем же? — спросил Вова и притормозил.
За ним и Коля сбавил шаг.
— Лётчик десять часов спит в тёплой землянке, а потом один час потеет в воздухе. А пехота десять часов потеет в грязи, чтобы один час поспать.
Близнецы понимающе закивали, но я тут же прищурился и добавил:
— Мы в авиации специально и придумали эту тяжеленную железную дуру с проводами, чтобы даже спустившись на землю, не носить тяжести, а заставить десантуру потеть за нас.
Братья рассмеялись. Их басистый хохот раскатился над хлюпающей дорогой, заглушая далёкие разрывы снарядов.
В это время мы уже почти прошли Нарышкино. Остался крайний дом, а точнее деревянная изба из типичного бревенчатого сруба.
На крыльце сидел старик с деревянной палкой. Седой, бородатый, в выцветшей одежде.
Он нам приветливо махал, поправляя на голове «будёновку» со звездой.
И вдруг время для меня словно остановилось. Я бросил взгляд на крыльцо, где старик медленно поднял голову к серому небу. В ту же секунду воздух разрывал нарастающие свист и гул.
— Ложись! — заорал я, падая в грязную колею и краем глаза глядя на дом.
А вот дальше всё происходило будто бы покадрово. Немецкий снаряд ударил точно по крыше. Бревенчатые стены неестественно надулись, а затем лопнули, разлетаясь во все стороны в виде щепок и битого кирпича от печи.
Я уже лежал в колее с открытым ртом, ощущая в воздухе запах, похожий на жжёный чеснок и серу. А на языке был привкус земли.
Фигурку старика на крыльце просто стёрло. Его буквально поглотило облако огня и пыли. И только спустя мгновение докатился чудовищный грохот. Земля содрогнулась.
— Ходу! — крикнул я, начиная пытаться потянуть Колю, поднимая его из колеи на дороге.
Бросив взгляд на дом, я увидел, что пыль начала оседать. И на месте избы уже была воронка, окружённая раскиданными тлеющими брёвнами.
— Бежим, командир, — сказал он, стряхивая с каски на голове комья грязи.
Только мы отбежали на несколько сотен метров, как позади с оглушительным треском разорвался второй снаряд. Мимо начали мелькать искорёженные заборы и воронки.
До окопов осталось совсем немного. И тут я услышал нарастающий звук. Это был не свист, а какое-то резкое шуршание или шипение. Ещё мгновение и меня буквально отбросило в сторону. Голова закружилась, а в ушах зазвенело.