На несколько секунд в землянке все замолчали и повернулись в мою сторону. Тишину в помещении нарушал только скрип химического карандаша Храмцова, который что-то записывал себе в блокнот. А в углу в это время штабной писарь шуршал копиркой, подкладывая её между листами бумаги.

Командир полка расстегнул воротник гимнастёрки и облегчённо выдохнул.

А вот Александр Витальевич Гаврилов напрягся, сжав кулаки. Лицо у него покраснело. С виду показалось, что шрамы на его лице набухли от напряжения. У меня даже сложилось впечатление, что он вот-вот и с комполка сцепится сейчас. Я даже встал со своего места и приблизился к нему.

— Андрей, думаю, тебе ничего объяснять не надо, — сказал Коровин, снимая с себя ремень с кобурой.

— Да, я всё знаю.

— Хорошо. Через час-полтора прибудет машина. В ней будет представитель от штурмовиков. С ним и выдвигаетесь в Орёл… — продолжил говорить Коровин, но его перебил Гаврилов.

Он сделал шаг к Василию Ивановичу и упёрся кулаками в стол.

— Я поеду, командир. Оставь Михайлова здесь. Нечего им рисковать, — тихо произнёс Александр Витальевич, но видно по нему, что он сдерживается из последних сил.

Шадрин и я переглянулись, а Храмцов скрестив руки на груди и выгнул бровь. Как будто политрук так и выжидает какой-то скандал.

— Виталич, я тебе уже давно всё сказал. Ты не сможешь выполнить задачу. Всё, разговор окончен, — ответил Коровин.

И тут Гаврилов не выдержал и резко ударил по столу. Да так ударил, что керосиновая лампа заходила из стороны в сторону.

Я только и успел метнуться к заместителю Коровина, чтобы схватить его за руку. Сквозь рукав его гимнастёрки почувствовал, насколько напрягся его бицепс.

— Ни черта не окончен, Иваныч. Я поеду! Ты должен дать мне это сделать! — повысил голос заместитель командира полка.

Пожалуй, это было зря. Коровин такого поведения, тем более перед подчинёнными простить не мог.

Первым среагировал Шадрин. Он сделал шаг назад, ожидая сильной реакции от Коровина. Как будто боялся попасть под горячую руку.

Василий Иванович шмыгнул носом, медленно нагнулся и упёрся в стол. Настолько медленно, что звезда Героя на его гимнастёрке только слегка качнулась вперёд. Сам же командир полка приблизился почти вплотную к Гаврилову, чуть было не касаясь его кончиком носа и не сводя с него глаз.

Даже писарь в углу инстинктивно закрыл уши и прищурился.

— Здесь личным составом командую я, товарищ заместитель командира полка! Поедет Михайлов, и точка! — прикрикнул Коровин, хлопнув по столу.

Две железные кружки подлетели и перевернулись, покатившись со столешницы на пол.

Гаврилов опустил глаза и выпрямился, застёгивая воротник.

— Разрешите идти? — спросил Александр Витальевич.

— Идите. Все свободны, — ответил Коровин и сел на своё место, доставая папиросу.

Я взял со стола свой планшет и решил задержаться, чтобы поговорить с Василием Ивановичем. Штабной писарь и связист тоже вышли на перекур, так что мы остались с Коровиным вдвоём. Последним вышел Храмцов, с трудом доковыляв до двери.

— Фух! Не знаю, что с ним делать, — махнул командир полка рукой, зажигая спичку, чтобы поджечь папиросу.

— По-моему, Гаврилов на тебя обиду затаил.

— Не думаю. Он слишком лезет в пекло. Постоянно то в лобовую пойдёт, то низко самолёт выводит. Сегодня вон напросился лететь на тяжёлых ЛаГГах. Хотел вообще на этих «дрынах» с пушкой огромной лететь в группе прикрытия, чтобы с мессерами «пободаться». Ну себя не жалко, то хоть ведомого бы пожалел. Хорошо, я хоть вовремя его осадил и над станцией поставил Юнкерсы атаковать, — сказал Коровин, затянувшись папиросой.

Командир полка сделал паузу и посмотрел на меня.

— Устал может? Отдохнуть ему надо дать? Так он недавно из госпиталя. Не должен устать, — размышлял Василий Иванович.

— С таким настроем задачу не выполнить. При наведении надо хладнокровие сохранять, — ответил я.

— Вот у тебя с этим точно всё хорошо. Главное береги себя там, понял?

Я кивнул и пошёл на выход из землянки.

Выйдя на улицу, я вдохнул вечерний воздух и посмотрел на заходящее солнце. Ничего неожиданного для меня в решении Коровина не было. Вариантов, кого отправлять и правда нет.

Кандидатура Гаврилова, конечно, подходящая, но Коровин упорно не подпускает Витальевича к таким опасным делам. И наверное, прав. Что-то с Александром Витальевичем не так.

Времени на подготовку у меня было немного, так что надо поторопиться с подбором обмундирования. Ехать в окопы в своей гимнастёрке да ещё и в кожаной куртке не стоит. Так что в первую очередь я обзавёлся обычным полевым обмундированием красноармейцев — телогрейкой, гимнастёркой и хлопчатобумажными шароварами.

Выделяться в окопах своими петлицами тоже не стоило, поэтому я на полученной форме их просто отпорол. Оставалось только решить вопрос с усовершенствованием одежды. Взяв весь комплект формы, я направился в палатку к «парашютистам».

Согласно нашего сокращённого «донельзя» штатного расписания, в полку был только один специалист парашютно-десантной службы. Должность у него была: укладчик парашютов — заведующий складом. В помощь к нему назначались люди, и то не всегда.

Я быстрым шагом направился в самый конец стоянки самолётов, где и была развёрнута платка «начпрыга». Подойдя к ней, я откинул брезентовый полог и вошёл внутрь.

Внутри был совершенно педантичный порядок. Центральное место занимал длинный стол для укладки парашютов, сбитый из досок и плотно обтянутый брезентом. Под сводами палатки на растяжках висели два купола парашютов. А ещё в палатке стоял узнаваемый запах талька, машинного масла и сухой ткани.

У дальней стены располагалось рабочее место мастера. Там сейчас сидел молодой красноармеец за швейной машинкой с ножным педальным приводом производства Подольского завода. Как раз то, что мне сейчас нужно.

Укладчика звали Фёдор Петрович Глухин, а звание у него было сержант. Только я появился в палатке, как он быстро поднялся с топчана и выпрямился передо мной.

— Андрей Николаевич, неожиданно, — сказал сержант, когда я подошёл к нему со стопкой одежды.

— Петрович, времени мало, а работа очень важная. Надо заняться шитьём, — сказал я и положил свою новую одежду на стол для укладки парашютов.

Развернув телогрейку, я начал показывать все элементы модернизации одежды. То что Петрович смотрел на это всё с удивлением, это ещё мягко сказано.

— Сюда пришиваем эвакуационную петлю. Из самой толстой парашютной стропы, насквозь через всю вату, — показывал я на телогрейке между лопаток.

— Петля какая⁈ Зачем? — удивился укладчик парашютов.

— Представь, что меня ранили. Удобнее будет подхватить меня подмышки и тащить двумя руками или схватить за такую петлю, вроде чемодана и волочь?

— Толково. Правда, если ранят, можно хоть за уши тащить, — улыбнулся Петрович.

— Уши мне ещё пригодятся радиообмен слушать.

Далее я показал, что стоит нашить двойной брезент на колени и локти, а также специальные карманы на куртку, куда можно было положить диски от пистолета-пулемёта. Но самое главное было дальше. Здесь Петрович стал удивляться ещё больше.

— Вот здесь, на правую сторону груди, нашейте петли из плотной резинки или стропы. Это для турникетов.

— Для чего? Какой ещё «турникет»? Как на проходной завода?

Вроде бы слово «турникет» было известно в это время. Наверняка, только как сугубо медицинский термин. Так что придётся пояснить Фёдору Петровичу.

— Короче, для жгутов-закруток.

— А… ну… А где ты такие возьмёшь, Андрей Николаевич?

— Буду с вами тут мастерить. Давай поторопимся, — ответил я, и парашютисты начали работать.

Пока шилась форма, я взял кусок плотной брезентовой стропы от подвесной системы. Ребята мне быстро сделали кольцо с пряжкой. В качестве ворота, я нашёл небольшой кусок лёгкой трубки из авиационного лома и крепкий деревянный колышек. Для самой фиксации закрученного ворота, Петрович пришил мне металлическое полукольцо от того же списанного парашюта.

Через пятнадцать минут мне уже пристрочили петли из обрезков брезента. Следом свои готовые турникеты я сложил «улиткой» и плотно вставил в эти петли.

Надев куртку, я показал ребятам, как это всё носится на себе.

— Ну вот. Надёжно зафиксировано и не будет болтаться при беге. А выдёргивается одним резким рывком любой уцелевшей… руки, — вытащил я один из турникетов.

Я поблагодарил товарищей за помощь и вышел из палатки. В медпункте взял себе жгут, а также индивидуальный перевязочный пакет. Из оружия я мог взять только свой пистолет и обоймы к нему. Другое стрелковое оружие надо было получить уже на месте.

Оставалось ещё немного времени до убытия. Машина из штурмового полка пока не приехала, так что я отправился в палатку к своим лётчикам. Проходя мимо штабной землянки, увидел Гаврилова.

Заместитель командира полка сидел на лавочке рядом со входом и смотрел куда-то вдаль, держа в руках папиросу. Когда я подошёл к нему, Александр Витальевич даже не шелохнулся и не посмотрел в мою сторону.

— Присяду? — спросил я, показывая на край лавки.

Я заметил, что папиросу он держал в левой руке, а правую прижимал к своему бедру. Из-под указательного пальца торчал край фотографии, которую Гаврилов усердно прятал.

— Давай, Андрюха. Уже собрался?

— Да. Форму поменял, оружие проверил, документы взял, — ответил я и сел рядом с Гавриловым.

Витальевич повернулся ко мне и внимательно посмотрел на внешний вид. Я уже переоделся в «модернизированную» полевую форму, а все приспособления убрал в свой вещевой мешок.

Солнце ещё не скрылось за горизонтом, и Гаврилов смог меня рассмотреть.

— Вижу, что ты солидно подготовился.

— Немного так. Но я не просто так к тебе подсел. Ты же понимаешь, да?

Гаврилов кивнул, затянулся папиросой и выдохнул табачный дым.

— Что хочешь узнать?

— Правду. Что у тебя произошло? То ты из пике сразу не выходишь при атаке, то в тебя попали, а ты продолжаешь атаковать. Приказы командира в воздухе не выполнял. А теперь ещё и перепалка. Что случилось?

Александр Витальевич сделал ещё одну затяжку и затушил папиросу.

— Ничего. Успехов, Андрюха. Возвращайся живым, — сказал Гаврилов и встал со своего места.

— Нет уж. Давай говори, — схватил я его за руку, и он случайно выронил фотографию.

Пристально рассмотреть я не успел, но Гаврилова на ней я узнал. Рядом с ним была девушка и трое детей. Пожалуй, дальше спрашивать не стоит.

— Увидел? — спросил Гаврилов, поднимая фотографию и убирая её в нагрудный карман.

— Да. Твоя семья, Виталич?

— Она самая. И их больше нет. Утешать и что-либо говорить мне ничего не надо, — сказал замкомандира полка, поставил руки в боки и отвернулся от меня.

Видимо, он не хотел, чтобы я увидел его лицо сейчас. Гаврилова немного трясло, а сам он прошёлся вперёд и назад, но так и не ушёл.

Похоже, потеряв семью, Александр Витальевич так и ищет способ попасть в самое пекло, не боясь схваток с фашистами. Они и так нелюди и заслуживают наказания. А когда ещё и от их рук погибают твои любимые и близкие, ты будешь готов и с того света вернуться, чтобы отомстить.

Гаврилов остановился, поднял голову и посмотрел на меня.

— Я в Гродно служил. Когда по тревоге всех подняли, выбежал из своего дома прямиком на аэродром. Минуты не прошло, как на наш район спикировали Юнкерсы. Здание сложилось как карточный домик, а вместо него только груда камней и обломков. Вот этими руками я их откапывал, Андрей. Все ладони в кровь стёр, и даже боли не почувствовал. Они… они все вместе были, когда я их нашёл. Как сплелись в обнимку, так и погибли. Жена и трое детей.

В такой ситуации что-то говорить Витальевичу нет смысла. Для него в этой войне есть только одна цель — месть. И смерть, по его мнению, для него ничто, по сравнению с отсутствием возможности поквитаться с фашистами. А уж в окопах он сможет увидеть их прямо перед собой.

— Витальевич, мне сложно тебе что-то сказать. Потерять семью… это даже врагу не пожелаешь.

— А я вот пожелаю. Чтоб так же мучались, как я. И мучаюсь я до сих пор, — произнёс Гаврилов.

— Да, но смерть не надо искать. Особенно так, как это делаешь ты.

— Плевать, Андрей. Главное как можно больше уничтожить этих сволочей…

— Но у тебя и у меня есть задача. Есть наши лётчики, за которых мы в ответе. А самое главное — Родина. Что важнее, твоя месть, в результате которой ты убьёшь несколько фрицев и сам погибнешь? Либо ты своими действиями можешь помочь остановить их наступление и это приведёт к большему урону фашистам?

Гаврилов задумался, сложил руки на груди и прошёлся вперёд и назад.

— Если ты остался жив, значит, так нужно. Время твоё не пришло. И не торопи его. «Наверху» принимают круглосуточно.

Я пожал руку Гаврилову и ушёл в направлении палатки, где проживали все лётчики первой и второй эскадрильи.

Подойдя к палатке, я откинул тяжёлый полог и шагнул внутрь. В нос сразу ударила смесь запахов сырой овчины, махорки и пота.

Посмотрев по сторонам, я подметил для себя кто и чем занимается после очередного трудного дня. Посреди нашего брезентового жилища стояла печка-буржуйка, в которой потрескивали поленья. Над ней на натянутых верёвках сушилась чья-то одежда.

Я снял куртку и повесил её на вбитый в центральный столб гвоздь и взъерошил слипшиеся волосы. Палатка, изначально рассчитанная на одну эскадрилью, сейчас вмещала лётчиков двух наших неполных подразделений.

Кто-то из первой эскадрильи уже спал, накрывшись шинелью. За импровизированным столом из пустых снарядных ящиков сидел Артемьев. При свете «коптилки» из сплющенной гильзы он чистил разобранный пистолет ТТ. Рядом Шама и Ара, забыв про усталость, устроили бурный разбор сегодняшнего вылета вместе с Булкиным.

Вася Пупкин, пристроив на коленях потёртый планшет, карандашом торопливо писал письмо. Петя Кожин сидел прямо у самой буржуйки, зашивая дырку на рукаве гимнастёрки. Он-то и добавлял немного «музыкального» сопровождения в этот вечер.

— Дан приказ ему — на запад. Ей — в другую сторону… — напевал Кожин известную довоенную композицию «Прощание».

В этот момент Петя поднял голову и увидел меня.

— Товарищ командир, мы… вас… тут… — сорвался он с места и подошёл ближе.

Следом за ним потянулись и остальные, обступая меня со всех сторон. Подошёл и Артемьев, убирая пистолет в кобуру.

— Я на задание. Когда вернусь, не знаю. За меня остаётся старший лейтенант Артемьев. Слушаться как меня. Вопросы будут? — уточнил я.

— Николаич, может лучше мне поехать? Пойдём с комполка поговорим, — предложил Сергей Борисович.

— Да. Или может я поеду? Вам здесь надо быть, — «выставил» Булкин свою кандидатуру на роль ПАНа.

— И я бы поехал, — добавил Пупкин.

Такое ощущение, что меня все так и пытаются сберечь. А ещё занять моё место в окопах.

— Благодарю, но вся эта методика наведения предложена мной. Резонно, что мне и ехать к десантникам.

Мы с ребятами ещё немного поговорили, пока на улице не засигналил грузовик. Наверняка тот самый, который должен меня доставить в район Орла. Я со всеми попрощался и вышел на улицу.

Ехать от нашего полка до Нарышкино, где и находились позиции десантников, пришлось через Мценск, а затем и сам Орёл. В мирное время на грузовике ГАЗ-АА этот путь занял бы четыре-пять часов. Однако, на момент 26 сентября 1941 года условия были, прямо скажем, экстремальными. Осенняя распутица превратила грунтовые дороги в непролазное месиво, где наша «полуторка» вязла по самые оси. К тому же трассы были забиты колоннами машин, повозок и бронетехникой. Не обошлось и без угрозы с неба.

Постоянно немецкая авиация заставляла нас прятаться при каждом налёте. В общем, обстоятельства сложились так, что добрались мы только днём.

Из штаба корпуса меня сразу направили в 11-ю воздушно-десантную бригаду. Представитель от штурмового авиаполка остался в штабе корпуса. Он будет передавать мои запросы на вызов авиации в свой полк.

Штаб был недалеко от населённого пункта Нарышкино. Прибыв туда, меня сопроводили в здание сельского правления, где в подвале и разместился штаб бригады.

Спустившись в подвал, я оказался в самом сердце боевого управления 11-й бригады. Помещение в подвале было просторное, из старого кирпича. С потолка, дополнительно подпёртого толстыми брёвнами, свисали несколько керосиновых ламп. Узкие цокольные окна были забиты мешками с землёй, оставляя лишь узкие щели. Через них на улицу тянулись десятки чёрных кабелей полевой телефонной связи.

Пространство подвала было условно разбито на отделы с помощью растянутых на верёвках брезентовых плащ-палаток. За одной из таких импровизированных ширм непрерывно трещали зуммеры аппаратов. И в центре этого отгороженного угла стоял огромный стол, сбитый из досок и пустых ящиков из-под патронов. На нём была расстелена карта с красными и синими тактическими знаками и стрелками. Сверху на ней лежали компас, курвиметр и огрызки цветных карандашей.

В этот самый момент где-то снаружи раздались приглушённые взрывы. В подвале всё затряслось, а с кирпичных сводов посыпалась мелкая белая пыль прямо на карту и голову одного из командиров.

Судя по петлицам полковника и его центральному месту за столом, это был командир бригады.

— Да! Не знаю, когда будет авиация. Обещали, но не дают, — громко говорил полковник в трубку полевого телефона.

Сопровождавший меня лейтенант показал мне проходить и шепнул, что комбриг сам начнёт разговор, когда закончит.

— А я тебе где ещё артиллерию возьму⁈ Всё, держаться я сказал, — закончил разговор командир бригады и положил трубку.

Полковник поправил свою командирскую портупею с кобурой пистолета ТТ, которая перетягивала его талию, и посмотрел на меня. На лице комбрига были глубокие морщины, жёсткая щетина и совершенно красные глаза. Он закурил папиросу, зажав её в зубах, отчего и щурился от дыма.

— Что за егерь? — удивился полковник, оценивая мой внешний вид.

Я подошёл ближе и протянул свои документы.

— Командир эскадрильи, старший лейтенант Михайлов. Прибыл к вам в качестве авиационного наводчика.

Комбриг вынул папиросу изо рта, медленно стряхнул пепел прямо на земляной пол и хрипло кашлянул.

— Комэск в 22 года?

— Да, товарищ полковник.

— Солидно. И не жалко командованию было тебя в окопы отправлять?

— Есть приказ, и я его выполняю.

Полковник встал со своего места, обошёл стол и пожал мне руку. В этот момент ещё один взрыв недалеко от здания. И очередная порция пыли и кирпичной крошки посыпалась на наши с комбригом головы.

Но он даже не пригнулся, а только чуть сильнее сжал мою руку и смахнул свободной рукой пыль с моего плеча.

— Полковник Тарасов, командир 11-й бригады. Добро пожаловать на передовую!