Защитительная речь подсудимого Любомира Мицича, произнесённая перед Судом первой инстанции в Белграде 16 апреля 1926 года

La défense de l’accusé Lioubomir Mitzitch donnée devant le tribunal de Belgrade, le 16. avril 1926

Господа судьи!

Без ложной маски скромности: великий поэт не чувствует себя виновным. И я, будучи поэтом, не стану защищаться. Если бы я защищался, то признал бы свою вину, поскольку придерживаюсь следующей точки зрения: поэтов невозможно судить за поэтические произведения по человеческим законам. Поэтического гения невозможно привлечь к уголовной ответственности. Но поскольку я лишь обычный смертный, я, как таковой, хочу определить своё отношение к обвинению, которое по своей мотивации представляет собой покушение на мою честь как человека и мою честь как поэта. Ибо поэт – избранник собственного народа или всего человечества. Ибо поэт – духовный вождь народа, а отнюдь не политик. Это знакомо всем тем, кто осознаёт глубинную значимость Национальной Поэзии и её мощного влияния на формирование нашего довоенного характера. Итак: поэзия была нашим единственным философским мировоззрением, хотя и романтическим, хотя и несовременным.

Как человек я могу быть виновным, так же, как и вы, но как поэт – никогда. Не надо забывать: меня обвинили за поэтические СЛОВА сербского языка, произвольно вырванные из моей антиевропейской поэмы АЭРОПЛАН БЕЗ МОТОРА. Меня обвинили не в каком-то ЗЛОМ УМЫСЛЕ или ДЕЛЕ, а лишь в СЛОВАХ, значение которых искажено, как, впрочем, и вся моя деятельность. Утверждаю: СЛОВА поэта нельзя понимать как ДЕЛО, так как в данном случае никакого ДЕЛА не совершено. Между СЛОВОМ и ДЕЛОМ большая разница. ДЕЛО – это поэма в целом, не её отдельные СЛОВА или СТИХИ. Поэма – это мозаика из слов, и её можно рассматривать лишь как мозаику. В невозможном сочетании инкриминированных СЛОВ и СТИХОВ (которые я в таком виде не признаю своими), сформованных из руин мозаики моей поэмы, совсем не относящейся к какому-либо физическому телу, а слова которой в своей отвлечённой функции утратили повседневный смысл, обвинение содержит и ФАЛЬСИФИКАТ, поскольку поэт Любомир Мицич никогда не написал:

я управляю большевистской революцией…

так как это явная глупость. Подсудимый поэт хотел бы, чтобы его обвинитель объяснил реальное значение этих поддельных стихов и показал, как можно «грубо нарушить общественную мораль» таким чудовищным смыслом, злоумышленным искажением, приданным вышеупомянутым словам. Я убеждён, что мою вину невозможно доказать.

Однако поэт написал ПОЭМУ, в которой в одном месте содержатся следующие слова:

я управляю большевистской революцией

МЕТАКОСМОСА,

что бросает совершенно иной свет на смысл данных слов, которыми выражено некое отвлечённое видение, некий визуальный образ. Каков мой взгляд на поэзию и что ПОЭТ имел в виду в этих инкриминированных стихах, я подробно объяснил в своём письменном ответе этому суду. Считаю, что этот ответ важен, и что его следует иметь в виду при вынесении приговора по делу моего тяжкого преступления. Этого требует тот самый поэт – открыватель балканского континента и носитель нового балканского духа сквозь Сциллу и Харибду европейской дегенерации. Этот новый балканский дух – это ненавистный ЗЕНИТИЗМ, основоположником которого является Любомир Мицич. А ЗЕНИТИЗМ – это дух ВАРВАРОГЕНИЯ, на чьих плечах варварского духовного освобождения путешествует по всему миру и ваша слава. ЗЕНИТИЗМ – это название одного высмеянного движения, впервые включившего нас в активное сотрудничество всемирного культурного сообщества. ЛЮБОМИР МИЦИЧ – это имя его презираемого создателя и конструктора, с помощью таланта и труда которого стало возможным такое чудо с Балкан. ЗЕНИТ – это название «несерьёзного» и первого у нас международного журнала, в котором с оригинальными материалами и на всех языках сотрудничает современное поколение всего мира. Всё это делает честь моей родине – от Мексики до Санто-Доминго, от Нью-Йорка через Париж и Москву вплоть до Токио – делает незаслуженную честь той Сербии, полиция которой привлекла меня к суду из-за моей поэмы по причине «грубого нарушения общественной морали». И я открыто заявляю: это сумрак идеалов и свободы, за которые мы боремся и боролись. «Будь здорова, страна, в которой полиция лишает поэтов поэтической свободы!» А моя поэма высоко этична – моя поэма бальзам на рану современного Содома. Так как в нашей стране самым большим и самым грубым нарушением общественной морали оказывается тот факт, что Степан Радич²⁴, например, занимает пост министра просвещения. И то и другое – непростительные культурные факты запятнанной чести этой ненавистной и нелюбимой страны, по вине которой и я испил до дна не одну горькую чашу. Но вопреки всему, вопреки коллективному сопротивлению, превратившемуся в коллективный бойкот моей личности, моей деятельности и деятельности всех зенитистов, я этой самой стране самоотверженно и по собственной инициативе оказал ряд неоценимых моральных и культурных услуг именно там, где это сложнее всего, – за рубежом.

Но её милость и превосходительство госпожа ИНТРИГА, через Саву прибывшая сюда с «европейской» стороны²⁵, и знаменитая цыганка ПРИТЧА ВО ЯЗЫЦЕХ – настоящая местная уроженка, сделали своё дело. В обществе ползучей армии разнообразных рептилий и карликов, для которых подозрение – самая выгодная профессия, они достигли невероятных успехов, последствия которых я переносил с трудом. Давнее желание всех моих врагов – любым способом привлечь меня к суду или похоронить меня в одной из психиатрических больниц. Поскольку меня просто исключили из современной «официальной» литературы, хотя до зенитизма я был вытолкнут своей поэзией в первые ряды так наз[ываемой] модернистской поэзии, в 1922 году почти все важные газеты в стране опубликовали новость какого-то подозрительного белградского агентства, что меня арестуют из-за зенитизма и обвинят по закону о защите государства – поскольку моя писанина невразумительна! Этого ещё не хватало! И я поздравляю сегодня всех своих врагов. Они дождались своего праздника и торжественного дня своего успеха. Это их заслуга. Тот факт, что мне сегодня предъявлено подобное обвинение, – в первую очередь заслуга всех современных писателей и поэтов, старших и молодых, единых в отношении ко мне или к движению, которым я руковожу. Скорее всего за то, что не они им руководят. Они выдумывали самые постыдные каверзы и поклёпы, поддерживали их и распространяли, чтобы обесчестить меня как человека, и в особенности чтобы осквернить меня как явление в литературе послевоенного периода. Без меня наша литература послевоенного периода неполноценна, поскольку мой полёт далёк и замечен и за местной границей. Этого мне уж никак не могут простить.

В том же 1922 году в культурном центре мира – сербоедеком Загребе один хорватский поэт однажды потребовал в суде, чтобы меня отправили в психиатрическую больницу на обследование. Другой хорватский поэт в прессе призывал прокурора прекратить деятельность ЗЕНИТА, а самый уважаемый хорватский критик призывал тоже в прессе полицию встать с саблями на пути зенитистской поэзии. Таким образом, мировые культуртрегеры потеряли хладнокровие, а я тогда сентиментально заскучал по белградской свободе. И действительно, непосредственно после этих культурных призывов, целью которых было удушить «антихорватское движение», как они интимно выражались, моя книга В СТО БОГОВ ДУШУ МАТЬ была конфискована с пресловутой формулировкой: «за грубое нарушение общественной морали и оскорбление правителя». Важно упомянуть этот случай. Вот мои стихи:

Господин государственный адвокат, который недавно своими руками ласкал одного политического заключённого и хорватского Наполеона из притона, был так добр, что мою вторую строку прочёл в обратном порядке, а все остальные как положено. Из-за такой бесстыдной подмены моя книга была сожжена. Но, к сожалению, на меня не подали в суд за «обвинения», хотя я нанёс вред Ватикану и Сифилис-культуре. В конце концов, вот я стою перед судом из-за зенитизма, но в Белграде, о свободе которого я тогда мечтал. Вот я стою перед судом из-за моей антиевропейской поэмы, из-за «грубого нарушения общественной морали», которую я нарушил, наверное, у печатного станка, или морали электрических лампочек, или морали профессиональной с[учки] ш[люхи] Европы. Ибо этой моей страшной поэме, как только она появилась в белградских книжных магазинах, сразу стало плохо на глазах у полиции. На мой взгляд, надо было бы прежде всего обратиться к электрическим лампочкам и спросить у них, чувствуют ли они нарушение своей морали, потому что я написал про них, что они [ш]люхи электростанции. Точно так же надо было бы спросить у Европы, нарушена ли её мораль, только вот не знаю, как, каким образом, так как в данном случае Европа является не физическим телом, а понятием и олицетворением самого крупного человеческого зла, которое я чётко осознаю. И так выстраиваются непреодолимые препятствия в установлении материального доказательства моей тяжкой вины. Оказывается, что проще всего было растянуть гармонь «общественной морали» в связи с поэмой АЭРОПЛАН БЕЗ МОТОРА и тем самым поймать зенитистскую поэзию в сети и объятия свежих параграфов нового закона о печати, хотя дана полная свобода куче порнографии, которая слишком ярко, очевидно и беспрепятственно украшает послевоенный Белград – о котором я, бедный, с давних пор мечтал – ради свободы. И сбылись напрасные мечты…

Я – борец против дегенеративной европеизации Балкан, которой я противопоставил БАЛКАНИЗАЦИЮ ЕВРОПЫ, смело задаю следующий вопрос: известно ли защитнику общественной морали, что в Белграде беспрепятственно выпускаются серии порнографической литературы, среди которых выделяются «Фортуна», «Интимная библиотека» и др.? Известно ли ему, что так наз[ываемые] русские киоски, обезобразившие Белград, – рассадники подобного сокровища, и что они обложены самыми отвратительными порнографическими картинками разных европейских журналов? Знает ли он, что наша страна забита книгами двух ординарных порнографов, таких как Питигрилли и Маргерит?²⁶ Известно ли ему, что в Белграде открыто распространяются асоциальные и извращённые книги, как, например, практическая инструкция по аборту и ещё одна под названием «Живое мясо»? Известны ли ему бесчисленные «художественные» открытки и картины, которые воспитывают вкус нашей среды, и которые украшают витрины на улицах столицы? Известно ли ему некое ночное заведение, в котором гостей обслуживают только голые женщины и где за вход платят всего лишь 1 000 динаров? Известно ли ему об английском библейском сообществе, блестяще торгующем христианством и библией, которая, будучи святой книгой, исполнена выражений, инкриминированных моей поэме? Известно ли ему, что и сам бог, согласно данному закону о печати, как его применили по отношению к моей поэме, – что и бог совершил «грубое нарушение общественной морали», и что его тоже следовало бы обвинить, потому что говорит: «Не оскверняй дочери твоей, допуская её до блуда, чтобы не блудодействовала земля и не наполнилась земля развратом» («Третья книга Моисея». Гл. 19: 29). Известно ли ему, что почти каждое послание апостола Павла гремит словами: [блудница, [б]луд, [б]лудодеяние? Известно ли ему, что в библии содержится и эта священная притча, которую я прочитаю целиком? («Первая книга Моисея». Гл. 38)……[24]²⁷.

До тех пор пока данное сокровище пользуется полной и безудержной свободой, я, гордясь своей чистотой и невинностью своей поэмы, не могу поверить, что защитник общественной морали действительно заботится о морали, так как он этого не показал там, где это крайне необходимо. Если я виноват, тогда виноват и бог, если моя поэма «наносит тяжкий вред общественной морали», тогда то же самое делает и библия, которую также следует запретить. Перед законом равны поэт и бог. В нашу новейшую историю можно золотыми буквами вписать этот мой случай, так как, насколько я знаю, первый раз в истории нашей литературы и культуры поэта привлекают к суду за его поэзию. Парадоксально, что именно меня обвиняют в подобном, меня, чья литературная деятельность свидетельствует о совершенно противоположном и чётко обрисовывает явную борьбу против нечеловеческого и дегенеративного в области духа и души, в области искусства, в области всех проявлений духа. Я убеждён, что самому законодателю и в голову не приходило подвергать поэзию или любой другой вид искусства цензуре полицейских чиновников в Белграде, о которых утверждают, что только 5 из 90 – люди с высшим образованием. Закон о печати не распространяется на искусство, то есть на поэзию, поскольку законодатель сам, наверное, предположил, что искусство никогда не было собственностью толпы. И это чётко указано: закон о печати, не закон об искусстве или о литературе. Понятие печати чётко определено, и думаю, нет необходимости его подробно объяснять.

Моя поэма затоптана в грязь, хотя её мысль чиста, и хотя её дух светел как ореол величественного страдания, пережитого сербским народом, после которого он всё ещё не проснулся, не пришёл в сознание. И как раз мы, новые поэты, всегда идущие впереди времени, потому и находимся здесь, чтобы первыми сорвать ложные маски с личины нашей современной эпохи. Вот, я тоже срываю перед вами одну из множества: в пропасть страдания и земного ада на Балканах низвергла нас Европа, на том знаменитом кресте под именем Албания она нас распяла!²⁸ Это надо осознать. Это надо подчеркнуть. Но помимо этого, наши личные страдания в мировой войне, которые переходили от смерти к безумию, – они тоже основа наших обид, нашего буйства, наших неистовых криков. После всего этого невозможно петь шёлковые сонеты, невозможно проповедовать салонную эстетику. Во всех наших унижениях и страданиях я обвиняю Европу и ненавижу её – эту надутую жабу, эту отвратительную [ш]люху Европу. В таком состоянии моей совести, отягощённый такими познаниями, я в своей поэме нашёл выражение в форме озлобленных протестов и криков. Горькая правда: горьки плоды цивилизации на балканском континенте, данная введением в мою поэму, – не может быть «грубым нарушением общественной морали». Ибо эта обожаемая Европа жила за счёт тьмы, в которую столетиями нас толкала, как телохранителей, как балканских рабов в деле защиты от Востока, который она морально и материально ограбила. Я и в дальнейшем продолжу бороться против такой античеловеческой цивилизации и культуры, зиждущейся на обмане и лжи, покоящейся на наших костях, на костях добрых и чистых варваров. Я буду бороться поэзией или живым словом – пусть ещё долго буду служить предметом насмешек для своих современников, пусть они продолжат кидать в меня грязью. Я знаю, что в глазах злого общественного мнения я хуже любого чёрта и безумнее даже самого себя. Но я не дам себя смутить. Собаки лают – караван идёт, как однажды написал мне один прекрасный французский поэт, мой бывший друг и восторженный сторонник зенитизма.

Господа судьи! Напоследок позвольте мне это моё объяснение, на мой взгляд, чрезвычайно важное для формирования свободного убеждения, закончить одним живописным художественным образом:

Нам всем известна анатомия людей, но не все знают анатомию одной поэмы. Тут есть аналогия, чёткая и очевидная. Итак: есть анатомия всякого организма, а также его биология. Анатомия и биология есть у каждого произведения искусства. Есть анатомия и архитектура, есть неделимое целое моей поэмы. Вопрос в том, может ли моя поэма как целое нанести вред «общественной морали». На основании этого воспользуюсь одним сопоставлением. Напр[имер], идёт по улице полицейский, которому уже наскучило ловить мошенников и грабителей. И тут почему-то он вспоминает про общественную мораль и медицинскую практику. В этот момент подходит человек, о котором никто положительно не отзывается. Только

злобно и пакостно. Только оскорбительно и презрительно. И в газетах так было. Публиковались многочисленные памфлеты против него и его движения. И таким образом сформировалось общее ложное убеждение, что этот человек безумный дурак, что он опасен для государства, потому что носит красный галстук. Этот самый человек когда-то был и преподавателем в средней школе, а также признанным поэтом. Люди почитали за честь пожать ему руку или сесть с ним за один стол. Но самый большой его недостаток в том, что он честен. Он не торгует своими идеями и никогда не продавал свой патриотизм. Из-за своих идей он уволен с государственной службы и лишился хлеба насущного. Чтобы прокормить себя и свою жену, он был в столице и приказчиком в магазине, продавал перья и бумагу, паковал пакеты тучным провинциальным торговцам, тогда как его идеи бродили по всему миру, в то время как его эпигонам и тайным последователям вручали медали, давали высокие посты в государственном управлении: либо главы кабинета, либо народного депутата, либо редактора крупнейших ежедневных газет, формирующих общественное мнение. Допустим, такого человека, которого на русском фронте чуть не расстреляли как «сербскую свинью», который в 1918 году первый поднял знамя «освобождения» в одном из городков пречан²⁹, который с винтовкой защищал «новое устройство и порядок», который был во главе полков на присяге Народному Вече, – такого человека встретил полицейский, взяв на себя роль врача, остановил его, извлёк его половой орган, чтобы тут, посреди улицы, произвести неприличный медосмотр. Он установил, что у этого ненавистного человека есть и части тела, «грубо нарушающие общественную мораль», предъявил обвинение их собственнику и привлёк его к суду. Но этот человек случайно оказался необыкновенно порядочным, живущим почти аскетически, вдали от всего мира и общества, посвятив и предав себя работе после успешно оконченной борьбы с голодом и самоубийством. Тот и такой человек, который никогда не ругается матом и никогда не посещает ночные заведения, – неожиданно оказался на скамье подсудимых как раз из-за поступков, которые он не в состоянии совершить, и против которых, будучи писателем, крайне упорно и последовательно выступает: за чистые и новые человеческие идеалы, пусть и против всех. Разве это не самое большое искушение для тех, кто судит, и для того, кого судят? Разве не идёт речь о сумерках моральных ценностей нашего общества?

В этот момент встаёт чисто юридический вопрос: кто совершил грубое нарушение общественной морали? Полицейский или тот безымянный человек? На этот вопрос несложно ответить. Так как уже известно, что этот человек носит половой орган в штанах, так же как и весь людской род. И всё-таки он, будучи таким, обвиняется в деле, которого не совершал.

Такую же, точно такую же судьбу разделила и моя поэма, которая в штанах своего поэтического костюма носит невинные и органичные СЛОВА, составляющие одно органичное целое, СЛОВА, связанные со свободой поэтического построения, СЛОВА, являющиеся органичными элементами поэтического организма. Человека нельзя считать аморальным только потому, что он по своей природе должен иметь половой орган. Моя поэма не аморальна потому, что, согласно мнению поэта – её творца – она должна содержать именно те слова живого языка, которые воплощают его поэтическую мысль. Аморальность моей поэмы невозможно доказать, поскольку поэзия – это не физический, а метафизический, духовный, отвлечённый или метакосмический акт. Именно поэтому ни одно произведение искусства не подлежит меркам относительной и обывательской морали, поскольку тем самым была бы ущемлена гарантированная свобода художественного творчества и были бы поставлены под сомнение самые возвышенные произведения и старого, и нового человечества. Это сделало бы невозможным любой человеческий прогресс. Воцарилась бы вечная тьма ума человеческого и его свободного мышления, которое лежит в основе каждой культуры. Абсолютная свобода творчества – аксиома всех поэтов во всех культурных странах. Её никогда не трогают, так как то, что позволено поэту, не позволено сапожнику. Во имя независимого и свободного творчества, в котором мы, сербы, настолько нуждаемся, я надеюсь, суду удастся возвыситься над заурядными понятиями людей относительно морали, и он освободит меня от любой уголовной ответственности за мою всегуманную, балканскую и антиевропейскую поэму АЭРОПЛАН БЕЗ МОТОРА.

И в заключение: я нашёл, что апостол Павел, который, судя по всему, был таким же дураком, как я, говорил так: «Итак, неизвинителен ты, всякий человек, судящий другого, ибо тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя, потому что, судя другого, делаешь то же»³⁰.

Любомир Мицич – Белград

Господа Судьи! Анналы наших Судов не знают такой блестящей защитительной речи!

Стеван Яношевич, адвокат и защитник Л. М.