Носятся слухи, а мы за ними.

Говорят, будто Варварогений хотел перебраться в Англию, а точнее, в Лондон. Однако английские власти, узнав, кто он такой – и больше всего испугавшись его имени, которое так сильно режет слух европейцам, – не пустили его не то что на британскую землю, но даже и на корабль. Рассердившись (а может, и нет – наверняка сказать сложно), Варварогений потребовал объяснений у капитана судна, стоявшего в Кале. Но на беду свою, он допустил оплошность. Он проронил несколько весьма неосторожных слов, намекая на возможную ошибку или на какое-то досадное недоразумение.

И тут же получил ответ, произнесённый чересчур холодным для тогдашней погоды тоном:

– Да будет вам, джентльмен, известно, что Великобритания не ошибается! Мы к суматохе на континенте никакого отношения не имеем.

Посадка в Кале на пароход через Ла-Манш.

Почтовая карточка. 1920-е

– Что ж, тем лучше! Как раз то, что мне надо, – оживился, по рассказу свидетеля этой сцены, Варварогений. – Однако, сударь, назвав страну Великобританией, вы, получается, признаёте её французской провинцией". Поймите же, это меняет дело! И вот почему: ещё в 1927 году министерство внутренних дел в Париже… наделило меня правом жить в этом городе до конца моих дней, свободно передвигаться по всей Франции и ездить, когда мне вздумается, в Бретань.

– Ха-ха-ха!.. – ухмыльнулся капитан и приказал отдать швартовы.

Историю эту нам поведал один французский моряк. Он же пересказал нам и остальные слова Варварогения, однако всё целиком мы здесь процитировать не можем. Итак, моряк, пожалевший Варварогения, очень живо описал нам свои впечатления. Он внимательно наблюдал за нашим героем и видел, как тот ещё долго стоял один в порту Кале, глядя на тягучие клубы дыма, которые оставлял за собой пароход. Должно быть, Варварогению, как и окружающим, этот дым представлялся чем-то вроде воздушной гряды, размежевавшей небо и море. Глубокая, неподвижная задумчивость оградила Варварогения от косых взглядов многочисленных очевидцев, на глазах у которых его самым бесцеремонным образом не пустили на английский корабль, отплывавший в Дувр. И хотя Кале от Дувра отделяет самая узкая часть Ла-Манша, в тот миг пролив казался ему по-настоящему необъятным, безбрежным. А Лондон был где-то далеко-далеко, словно на самом краю света.

– Зенитизм гонится за мной по пятам… меня преследуют мои же идеи!.. – думал Варварогений. – Вот и ещё одна страна боится моего варварства, моего поэтического прошлого, оставшегося на Авале. Я поднимаю такой ветер, от которого вертятся крылья почти всех мельниц на острове Олерон и вздуваются паруса множества тяжёлых фрегатов… но почему, когда мне самому что-нибудь нужно или же просто захотелось лучшей доли, мне всегда противостоят какие-то подспудные, скрытые силы? Ведь что для Варварогения этот ваш «Ла-Манш» – «Ла-Манш»¹⁰⁰, который он хоть сейчас переплывёт, если захочет?!.

«Зенит». № 41.1926

А ведь и правда! Говорят, что имя его уже давно перенеслось через Ла-Манш. Ещё в 1926 году в Белграде было опубликовано одно из его сочинений, написанное по случаю всеобщей лондонской забастовки. Видимо, стихотворение под названием «Made in England» сыграло всё же – если не брать в расчёт открытое письмо Рабиндранату Тагору¹⁰¹ – не последнюю роль в скандале, который лишил Варварогения авальского трона, сделал его изгнанником и навлёк на него немилость англичан. В этом устрашающем и труднопереводимом произведении были такие слова:

А заканчивалось оно так: