Прошло уже несколько месяцев, но вестей от Варварогения никто больше не получал. «Как там сейчас Варварогений?..» – думали время от времени его соседи, жители квартала, прилегавшего к Саду растений. Он всегда поддерживал с ними прекрасные, дружеские отношения и не имел привычки делить людей на «правых» и «левых». Социальное положение, классовые предрассудки, родословная и прочие обстоятельства его не занимали. Разве не ум больше всего привлекал его в людях? Разве самым важным для него были не человеческие и не душевные свойства?.. Не всё то, что своенравно выбивается из однообразных рамок, которые принято называть современным обществом или цивилизацией?

Так, продавщица в киоске, у которой он покупал газеты, прониклась к нему симпатией и однажды даже сравнила его с Рыцарем печального образа, хотя на самом деле он почти всегда улыбался. Ей бы, конечно, стоило назвать его Рыцарем улыбчивого образа, но кто станет придираться к неточному выражению, когда так искренни чувства? Это лишь доказывает, что мир редко ошибается любя, однако мгновенно теряет здравый смысл, как только что-то ему не по нраву.

К слову, в округе все знали о его преданной любви к Франции и Парижу, хотя при встрече с людьми он скрывал свои переживания, стараясь улыбаться в душе. Причиной тому была некая благородная застенчивость и скромность, порождённая внутренней силой. Похоже, он боялся, что его чувства примут за грубую лесть или корыстный интерес. Именно поэтому ему не удалось уберечься от самых что ни на есть мелочных каверз со стороны служителей гостинцы «Дю Седр», в которой он жил с тех пор, как приехал в Париж.

Прежний директор гостиницы невзлюбил Варварогения за излишнюю мужественность. Месье Альфонс – господин с гитлеровскими усиками и женственными, как у Мэй Уэст, бёдрами – никогда не был с ним любезен. Напротив, он с явным удовольствием всячески ему досаждал. Возможно, потому что ему самому вечно не давали покоя, отрывая его от амурных забав с пассиями мужского пола, с которыми он проводил досуг в пустующих комнатах гостиницы. Его преемник – хитрый старичок, едва державшийся на ногах, бывший начальник мебельного отдела в универмаге «Самаритэн» – не только не проявил к Варварогению большего дружелюбия, а даже наоборот, обошёлся с ним совсем скверно. Он попросту выставил Варварогения на улицу, когда тот попросил навести в гостинице порядок. И более того, из чувства мести он вызвал Варварогения – тишайшего из всех постояльцев! – к мировому судье, жалуясь на дебош, якобы учинённый в одну из октябрьских ночей, хотя тогда Варварогений всего лишь открыто выражал недовольство ночными кутежами, которые устраивались в той же гостинице.

Кто и для чего заставлял их так поступать? Ведь многим этого хватило бы сполна, чтобы возненавидеть Париж, а, может, и воспылать враждой ко всей Франции, где, судя по всему, сербская дружба никому не нужна. Однако тот, о ком мы ведём рассказ (не зная, жив он сейчас, или нет), тот, кого вдобавок ещё и обокрали (а вора полиция даже искать не стала), тот, кто потратил десять лет жизни, пытаясь заслужить любовь и уважение в новом мире, не мог так просто пустить все труды насмарку и убраться прочь из обжитого квартала, а то и вовсе из Парижа на радость парочке бесцеремонных и бесстыжих пройдох.

Самсон Чернов. В изгнании. 1915

Варварогений был, насколько это вообще возможно, тонким психологом, и все годы, проведённые в изгнании, он оставался человеком, преисполненным глубочайшего почтения к чужому гению. Разве не видели мы, как благоговейно он чтил гостеприимство, оказанное ему во Французской Республике, «прекрасней которой, – так утверждал он в разговоре с другом, – ничего в Европе нет»? Наш князь-духократ вёл себя даже чересчур скромно и явно слишком долго тешил себя надеждой на благодарность и столь же тактичное отношение окружающих. И несмотря на нищету, которую Варварогений тщательно скрывал (разве не наловчился он мастерить плетёные туфли для торговца обувью?), он ревностно отстаивал полную независимость своего ссыльного существования, ограждая его от какого-либо нечистоплотного вмешательства. Он остерегался публичности и сплетен, ни в коем случае не желая становиться орудием в борьбе против родной страны или же козырем для очередного международного политического движения. И всё то время, что он нёс парижским интеллектуалам весть о духовном варварстве – об этом контрапункте к сознанию, который определял его мышление, смысл жизни и нравственное равновесие, – он проявлял безукоризненную, редкую для парижан учтивость.

Впрочем, не следует бросаться в крайности! Мы не станем утверждать, что полностью изучили многогранную натуру Варварогения, и уж тем более мы не в состоянии разгадать все тайны такого замысловатого, сложного механизма, как наше общество. Да и как можно понять всю подноготную «различных потоков», которые под действием незримых сил разом обрушиваются на определённых людей, даже не подозревающих об их значимости?.. Вот в чём заключается неоспоримое преимущество наших потомков! Им предстоит раскрыть все мотивы, им же о них и судить! А нам остаётся лишь горстка свободных действий (которые так часто принимают за агитацию!), и мы всё ещё вольны наблюдать за этим миром, пусть даже ничего существенного мы в нём изменить не можем, да и судить о нём должным образом мы не в силах. Увы, у нас нет доступа ко всевозможным источникам, которые однажды станут основными главами в учебниках истории и предметом страстных споров будущих исследователей.

Какое счастье ждёт наших потомков, ведь им будет известно всё, чего не знаем мы. И тогда – так уж заведено в этом мире – настанет их звёздный час!