Долгие месяцы Варварогений не мог переварить горькую похлёбку, которой человек с ножом накормил его перед аренами Лютеции. Там, в таком людном месте, его действительно – и он сам это осознавал – подстерегала смертельная опасность, но никто не собирался его защищать, никто не поддержал его благородных намерений. И вот, в один из июльских дней, пытаясь спастись от бешеных проклятий, что лились на него, словно потоки воды, он решил уехать из Парижа к Средиземному морю.

Однако дело было не только в этом. Ему, как никогда, хотелось забраться подальше от посторонних глаз, найти укромный уголок, где его никто не знал и где он мог бы, оставшись наедине с собой, оплакивать смерть Сербицы.

Умерла его Сербица, и не своей смертью она умерла…

До места он доехал благополучно, без особых происшествий. Пожалуй, несмотря на жару, поездка ему даже пришлась по душе. И хотя Варварогению было совсем невесело, всё-таки пейзаж за окном – и особенно тот вид, что открывается взору любого путника по дороге от Сен-Рафаэля до Канн – произвёл на него огромное впечатление. И вечером, уже приехав в Канны и подходя к «Вилле Альба», расположенной неподалёку от улицы Реймс (райский уголок, утопающий в дивных цветах и деревьях!), он даже не подозревал, что это путешествие лишь усилит его тоску, и что здесь его ждут очередные злоключения – сначала в аптеке на улице Феликса Фора, а затем в здании муниципалитета.

– Месье, – обратился он вежливо к человеку, стоявшему за прилавком аптеки «Дагонно», – от силы полчаса назад я купил у вас один товар, и мне кажется, с ним что-то не в порядке…

– Такого не может быть, – равнодушно ответил аптекарь и отвернулся от покупателя.

– Но вы бы хоть взглянули, я же говорю чистую правду.

– Плевать мне на вашу правду.

– Ну, это уж чересчур! Почему вы, сударь, так нелюбезны? Я не требую от вас ничего исключительного и даже не прошу вернуть мне деньги, а вы…

Вдруг из недр аптеки возник какой-то служащий и прикрикнул на Варварогения:

– А ну-ка проваливай, пока я полицию не вызвал!

Варварогений стоял растерянный и сбитый с толку, решительно не понимая причин такого обращения и этих странных правил приличия. И даже угрозу с соответствующими враждебными намерениями всерьёз он воспринимать не мог.

– Как бы не так!.. От меня вы этого не дождётесь… Я не из тех, кто проваливает, – повторил Варварогений ту же самую фразу, которую он вынужден был произнести ещё где-то месяц назад в Париже. – Я требую лишь то, что мне положено! Вообще-то вы обязаны обменять товар или хотя бы выдать мне купон на равнозначную сумму. А изделие это, которое вы даже не хотите проверить, мне вы силой не всунете, уж точно не на таких условиях. И вот ещё что: главная ваша обязанность – это вежливое обслуживание и уважительное отношение ко мне и к любому другому посетителю аптеки.

– Мы вас сейчас мигом обслужим! А на вежливость мне начхать… – прошипел аптекарь.

Дело было в воскресенье, 8 июля 1934 года.

Любомир Мицич в Каннах. 1934

Не успел аптекарь договорить, как служащий принялся толкать Варварогения к двери и вопить: «Убирайся!.. Держите вора!» Он изо всех сил пытался выставить его на улицу, где к тому времени уже столпилось немало зевак, но всё было без толку. Варварогений защищался, как мог, и позиций не сдавал. В порядке самообороны он схватил служащего за руки и, крестом прижав их к груди, обездвижил нападавшего. Каково же было его удивление, когда в аптеку ворвались четверо полицейских и бросились на него, точно стервятники на добычу. Эти бешеные молодцы с горящими злобой глазами не стали ни у кого ничего спрашивать и сразу же ринулись к Варварогению, не потрудившись выяснить, кто он такой, и не дав ему произнести ни единого слова. Более того, они заткнули ему рот откровенно грязными, вонючими руками, да так, что он даже не успел набрать в лёгкие воздуха… А ведь он, весь бледный, уже задыхался от такой невиданной жестокости.

Трое служащих городской полиции подхватили его как бездыханное тело – двое взяли его за руки и за ноги, третий придерживал сзади за плечи, – а четвёртый, их начальник, сопровождал процессию, то и дело выкрикивая:

– Где нож?..

– Вот об этой средиземноморской цивилизации мне, видимо, и говорил Господин Лицемер… – подумал Варварогений, когда в памяти у него вдруг промелькнули картинки из прошлого.

Путь оказался не долгим. Аптека «Дагонно» (ранее носившая название «Крозе») расположена почти напротив здания муниципалитета, и расстояние между ними совсем небольшое. Однако полицейским пришлось сделать крюк, поскольку вход в дежурное помещение был с другой стороны, ближе к Памятнику павшим и к каннскому порту. Варварогения пронесли по площади Терминюс, сквозь толпу местных и иностранных туристов, так что многие встречные снимали шляпы и береты или даже крестились, решив, что перед ними взаправдашний покойник.

Наконец Варварогения сгрузили в караульной комнате.

– Обыщите его, – приказал начальник.

Задержание во время первомайской манифестации в Париже.

Почтовая карточка. 1906

– Ну-ка, где нож?.. – кричали по очереди блюстители порядка…

– Мы тебе, птичка залётная, покажем, как чужакам подобает вести себя во Франции.

Варварогений не шевелился и будто совсем онемел.

– Давай сюда нож! Давай, пока я окончательно не рассвирепел… пока мне не пришлось как следует растолковать тебе правила гостеприимства в Каннах, в городе прекрасных принцев, вроде тебя, – потешался полицейский номер 17.

– Да уж, братец, склянки бить в аптеке – это нечто! Ты, старина, войдёшь в историю Лазурного берега и нашего города. Таких умельцев ещё поискать… ха!., ха-ха!.. – произнёс номер 25 – кажется, самый остроумный из всех.

– Ох, и поплатишься же ты, бродяга, доходяга, забияка! Так просто тебе покушение на служащего аптеки с рук не сойдёт, чёрт побери! Ишь, на золотые часы позарился! – зубоскалил усатый толстяк со значком номер 35.

– Где нож спрятал? – вновь гаркнул начальник, заглушив голоса всех троих агрессоров. Ни личность, ни документы Варварогения его не интересовали. Главной задачей полицейских было унизить и облить грязью ни в чём не повинного иностранца, дать волю каким-то своим если не изощрённым, то уж точно преступным садистским наклонностям. Однако как они ни искали, никакого ножа в кармане они так и не нашли (у Варварогения там не оказалось ничего, кроме носового платка и запечатанного письма), а потому начальник, разозлившись на упорное молчание своей жертвы, и в то же время досадуя, видимо, на собственный промах, отправил нашего героя в дальнюю часть комнаты, в самый тёмный, зловонный угол, и приказал ему стоять неподвижно, лицом к стене, а точнее, к умывальнику с засаленным полотенцем.

Приказ звучал однозначно:

– Иди-ка, остынь. Можешь умыться, а мы тут в карты сыграем. Но не дай бог тебе хоть зачем-то повернуться, пока я сам тебя не позову и не задам тебе вопрос.

Варварогений механически подчинился, а караульные и впрямь уселись за большой стол и принялись играть в карты, пуще прежнего поливая пленника грязью!

Игра в карты длилась больше часа. И всё это время Варварогений сидел в углу, положив руки на колени и не смея шелохнуться. Кто знает? Думал ли он вновь о смерти Сербицы или же пытался понять, какая странная сила изменила всё его существо так, что он и сам себя больше не узнавал? Мысли его будто охватил паралич, а воля, казалось, омертвела. Всё одно, от вундеркинда с Авалы ничего не осталось!.. Совершил ли он своего рода духовное самоубийство, или же таким образом он хотел выразить глубокую скорбь и расплатиться за великий свой грех – за то, что любил даже самых ярых ненавистников человечества?.. Что произошло у него внутри?.. Неужто там не просто что-то сломалось? Неужто он и впрямь усыпил собственную душу или же тайной и непостижимой для нас силой наложил на неё обет молчания?.. Проживал ли он эти часы чудовищного унижения вдали от нашей действительности, или же он замкнулся в собственной реальности, пал под сильнейшим ударом, который нанесла ему судьба, навеки отобрав у него Сербицу?! Наверняка сказать нельзя. Можно лишь предположить, что он и сам для себя стал загадкой, и что до стражей, которые играли в карты и без конца над ним глумились, ему уже не было дела, ведь он целиком погрузился в какое-то необъяснимое состояние.

В общем-то, это всё, что нам известно о превратностях мятежной жизни Варварогения: мы были с ним, когда он родился и когда его свергли с Авалы, когда он жил в изгнании и когда его под конец схватили среди бела дня, мы были с ним и потом. А дальше? Что стало с зенитистом-децивилизатором, когда полицейские доиграли партию в карты?.. Отпустили они его или бросили за решётку?.. Или же отправили его на Леринские острова?¹⁰³ – Этого мы не знаем и в неведении дописываем заключительные строки романа, отражающего его мысли и навеянного его историей, в которой все приключения начинаются с де-цивилизации мира. На следующий день в приёмной каннского муниципалитета нам удалось выведать лишь то, что обстоятельства ужасающего покушения на свободу такого человека, как Варварогений, никого особенно не волновали… что, не считая носового платка, единственной найденной при нём вещью оказалось завещание Неизвестного Сербского Героя – документ, о котором так часто упоминал Варварогений (особенно в разговорах с Господином Лицемером) и на который даже не взглянул ни один парижский издатель… что, судя по печати, конверт с достопамятным завещанием – а на самом деле в конверте лежала только одна из глав объёмного труда – никто не вскрывал.

Знал ли сам Варварогений, о чём говорилось в завещании, удивительным образом повлиявшем на его судьбу? Догадывался ли он, что самые выразительные отрывки уже вышли в свет под именами других авторов? Ведь именно эти пассажи зачитывал его друг, парижский букинист, на набережной Сены, и именно их с таким восторгом приняла французская публика. Видел ли он когда-нибудь полный текст завещания?.. И наконец, подлинный ли это документ или фальшивка? – Загадка до сих пор не разгадана. Впрочем, каждый читатель волен сам решать и делать выводы. Итак…