17 декабря 1926 года фиумские сербы праздновали день рождения короля Александра51. Однако Варварогений потерял календарь и этой даты не помнил. Королевские торжества его нисколько не занимали, а в сердце не было места для обиды – для такой, в общем-то, человеческой злобы, какую испытывают гонимые к своим гонителям. Однако он не забыл, что именно полиция короля Александра толкнула его на путь отчаяния, что именно королевский меч так долго висел над его головой52. И вот по любопытному стечению обстоятельств он оказался здесь ровно в день рождения короля и, хмелея от собственной смелости, тоже праздновал рождение – рождение новой свободы, которую обрёл он на чужой земле, выказав отвагу, нравственную целостность и непреклонную волю.
Гранд-отель «Европа» в Фиуме. Почтовая карточка. Нач. XX в.
В девять утра он спустился из номера в гостинице «Европа» – в то же время словно бы сходя по ступеням своих грёз и воображая прекрасное будущее во Франции – и у выхода встретил какого-то незнакомого серба. Тот назвался врачом и пригласил его на обедню, которую служили в здешней сербской церкви в честь короля Александра.
– Мне очень жаль, сударь, но обедни – это сущие бредни!
– Что вы сказали? – удивился врач. – Вы не желаете исполнить долг верности государю, ваш патриотический долг?
– И речи об этом нет! Чтобы быть патриотом, нужна всё-таки родина. А у меня, увы…
– Я вас не понимаю…
– Вы такой не единственный и не первый. Меня всюду плохо понимают. И знаете, почему?.. Потому что я влюблён в доблесть и истину. Вот по этому-то моя страна
и выбросила меня на берег Адриатики, точно обломок корабля после крушения. Так-то!.. Временами мне, как и любому человеку, случалось проявлять духовные стремления, но в отместку за такие лечебные уколы меня в моей стране перестали воспринимать всерьёз. А когда я коснулся простейших истин, на беду свою разоблачив политическую ложь, мне задарма устроили целую рекламную кампанию в прессе и окрестили меня – в крупных заголовках – «психом на свободе»!53 Затем, когда я основал и возглавил новую философскую школу, школу зенитизма, меня привлекли к суду за мои стихи, подрывающие устои и оскорбляющие общественную нравственность54. Кроме того, когда я назвал мою страну Сербией, то есть настоящим её именем, меня обвинили в разжигании национальной розни и в преступлении против государственного единства. Когда же я решил распространить зенитизм – или, как я его называю, балканский и варварский сумматор – на все сферы жизни сербского народа, меня объявили агентом и берлинских, и московских коммунистов одновременно, обвинив меня в том, что я призывал граждан к совершению революции по русскому образцу, и даже не знаю, в чём ещё… Теперь-то вам ясно?
– Всё это кажется куда более естественным, чем муссолиниевский фашизм, и, ей-богу, яснее даже свет от лампочки не бывает. Только вот, прошу прощения, я никогда ещё не встречал столь просвещённого соотечественника…
– Я так и подозревал, – ответил Варварогений, польщённый похвалой.
– Но, несмотря на все ошибки, мы, сударь, всё равно в вечном долгу перед родиной.
– Возможно… Но прежде чем мы пойдём исполнять наш долг перед родиной, надо бы, чтобы и она свои долги отдала.
– Ubi bene, ibi patriot[15] — к нам это, полагаю, не относится. Поживём – увидим!.. Послушайте, мы всё-таки за границей, – продолжил врач, стараясь умаслить Варварогения, – нам нужно держаться вместе, чтобы дать отпор…
– Отпор кому?.. Держаться за что?.. Небось, отпор коммунизму и фашизму?.. Держаться вместе с кем?.. С доносчиками, с торговцами патриотизмом, с предателями сербиянства55, самой Сербии, со всеми теми, кто даже имя её продал, сбил её с исторического пути, затравив её достойнейших сынов, которые оказывали и продолжают оказывать им сопротивление…
Врач не пытался больше скрывать досаду и, прощаясь, с недовольным видом произнёс:
– В таком случае…
– Для случая, сударь, случай выдался скверный!..
Распростившись с доктором, Варварогений направился в кафе гостиницы «Европа». Там он провёл около получаса. Но едва он успел выпить кофе со сливками и раскрыть парижскую газету “Le Journal”, как за ним пришли агенты фашистской полиции и отвезли его в Квестуру (полицейское управление), где, к огромному его удивлению, все вокруг говорили на таком же чистом сербском, как и он.
Его возражения никто даже слушать не желал. И хотя личность его была доподлинно установлена, всё же к часу пополудни, после трёхчасового допроса и сытного обеда, Варварогений очутился в тюремной камере фиумского Palazzo di Custizia (Дворца правосудия) – в окружении взломщиков, картёжников и воров…56