Поздней ночью Сербицу внезапно похитили. Кто её выкрал?.. Кто стоял за этой крамолой?.. Сложно сказать с уверенностью, и, скорее всего, мы этого никогда не узнаем. Однако личность зачинщика нам всем, кажется, уже известна.

Так Сербицу силой разлучили с Варварогением, а его самого тотчас же свергли с авальского престола.

Бедняжка Сербица!.. Неужто она никогда больше не увидится со своим Варвашиком, которого не только в одночасье объявили вне закона и вытравили из зенитистского царства, но и поставили перед страшнейшим выбором: тюрьма или ссылка.

– Куда податься мне на этом свете? – думал Варварогений, изнемогая под горькой ношей, которая в глубокой и немой ночи всё сильнее давила на плечи.

Варварогений совсем не знал, как быть. Он справлялся даже у звёзд, но чем могли помочь ему звёзды, если его собственная звезда оказалась несчастливой, сумрачной, едва ли не самой тусклой в целой вселенной.

В этот миг на небе завершила свой путь падающая звезда, и по сербской традиции он загадал желание: чтобы Сербица стала свободной!

Варварогений, изгнанный со своего Олимпа, с Авалы, бродил теперь один-одинёшенек, и только тень его, казавшаяся больше его самого, преданно следовала за ним. Вдруг в сердце у него зажглась надежда: быть может, на помощь ему придёт его мать, Фея Моргана, о которой он, как никогда, тревожился в эти минуты. Множество вопросов роилось у него в голове:

– Что с ней стало?.. Где теперь Фея Моргана, это бессмертное и, как говорят, самое прекрасное создание на земле?.. Жива ли она ещё или погибла?.. Знает она о моём авальском горе или нет?..

Не найдя ответа ни на один из вопросов, Варварогений пришёл в такое смятение, что почувствовал внутри сильнейшую взрывную волну, которая накатывала всё настойчивее, резче, становилась почти неотвязной. И несмотря на все потрясения, он захотел во что бы то ни стало встретиться с Феей Морганой, познакомиться с ней, увидеть её вблизи, прикоснуться к ней, спросить у неё совета о том, как вызволить Сербицу, а заодно и авальского крестьянина – его ученика, которого бросили в тюрьму за зенитистские убеждения. Он захотел поведать ей свои тайны, рассказать о том, какое поражение потерпела в его царстве духовная сила – единственное, что ещё не потеряло для него значения, единственное, что служило ему оружием в борьбе с материалистическим обществом.

– В конце концов, почему она меня подарила миру?.. Этому неблагодарному миру, который гонит меня и преследует, из которого меня заставили бежать, насильно выдворили, отняв у меня единственное сокровище, любовь мою! Куда мне идти?.. И как уйти, не чувствуя мучений?.. Зачем меня подарили миру на сербском Олимпе, а не на каком-нибудь другом? Почему на Авале, а не в Гималаях?.. Страна моя меня ненавидит, я же её люблю, люблю так же сильно, как ненавижу её правителей, изменивших её до неузнаваемости, превративших её в нечто жалкое. Они сделали из неё гигантское предприятие, а сами устроили себе акционерное общество, чтобы удобней было хозяйничать. И подумать только, что мы с этими злодеями похожи!.. Да, внешне – во многом, нас те же ветра хлестали, но внутри, в душевных бурях нет у нас ни капли общего. В том-то и суть противоречия, в том и трагедия. Они обвиняют меня без суда, они судят меня, не желая ничего обо мне знать, а впрочем, знают они лишь то, что пришло из-за границы. Вот и ещё одна трагедия, уже намного страшнее первой, ведь на кону здесь будущее целого народа. До чего же прискорбно!.. Мои соотечественники ни о чём не способны думать самостоятельно, их бескультурью льстят чужие, готовые мысли. Я для них как заноза, потому что я искренен и свободен. Они держат меня за полоумного, поскольку я продолжаю прокладывать собственный духовный путь – тот путь, которым, возможно, завтра пойдёт весь народ. Поэтому, увы, нас разделяет мост длиною в век, если не больше!.. Среди них я слыву проходимцем, человеком без сердца и таланта, ведь мысль о доблестном сердце и собственном гении вызывает в этом царстве страх. Мои сограждане не знают, что делать со своим умом, однако и моё мировоззрение у них не в почёте, ведь в нём отражаются их пороки и, как в зеркале, видны их страдания. Они только и умеют, что клеветать на самих себя, осыпая клеветой своего пророка!

Ещё Лафонтен говорил:

Несколько месяцев прошли в чудовищных муках, ибо Варварогений утопал в реальности, обладающей неведомой для него силой. От прежней его жизни не осталось ничего. Полгода он тщетно скитался по родной земле и по другим странам Центральной Европы в поисках матери, Феи Морганы, и ненаглядной Сербицы. И однажды, навидавшись самого беспросветного горя, загнанный, точно дикий зверь, Варварогений оказался на западном рубеже Югославии, из которой он убегал навсегда вслед за несбыточной мечтой. Он стоял у моста, соединявшего (или разделявшего!) новую Сербию и новую Италию⁴⁹, и, впервые в жизни оплакивая судьбу, прижимал к груди завещание отца своего, Неизвестного Героя, которое он обнаружил в плитах памятника. О чём в этом завещании говорилось, не знал никто, да и для самого Варварогения эта тайна пока что оставалась неразгаданной.

– Для всего существуют законы, но, увы, они существуют не для всех! – с тоской подумал Варварогений.

И правда, ведь в этот миг он – тот, чью мысль осквернили, предали, обезобразили, чью свободу пытались отобрать, а жизнь загубить – обнаружил, что дорога проклятых, отверженных и ссыльных была самой красивой на свете. Перед ним открылся путь в изгнание, усеянный изумительными цветами, и после травли (этого бича душ человеческих!), которую ему приходилось терпеть с первых дней, здесь он увидел лишь путь к избавлению.

Он шёл из Белграда – города, тоже жившего в вековых мучениях, города, который в IV столетии до нашей эры основали кельты⁵⁰, а затем достраивали их потомки сербы – и вот ясным декабрьским вечером он вышел к тому самому мосту между Сушаком и Фиуме. Затесавшись в будничную толпу, он лихо, можно сказать, одним махом промчался по мосту и перескочил с балканского континента в Европу. А поскольку он твёрдо решил не откликаться на призывы часовых, то и здесь, на этом мосту, он вновь поставил свою жизнь на кон.

– Наконец-то! – подумал он. – Мост между Балканами и Европой я сжёг!.. Когда-то этот мост был в Константинополе, а теперь, после войны, сербы перенесли его в Фиуме. Впрочем, сербы всего лишь идут по стопам своих кельтских предков. Я же, увидев мост, как бечева натянутый меж континентами, теперь никогда его не забуду. До чего же нелепа эта политика с экономикой: паспорта, закрытые границы, искусственные барьеры, отделяющие друг от друга соседние народы или разрезающие города пополам – без сербского тыла в Фиуме ведь не жизнь, а прозябание! Управлять экономикой так же глупо, как управлять разумом. А что такое экономика, если не разум материи?

Мост через р. Рьечина, отделяющий итальянский Фиуме от югославского Сушака. 1930-е

Первую ночь в Европе Варварогений провёл на берегу Адриатики, в гостинице «Европа». Ночь эта выдалась беспокойной, но было в ней своё очарование, даже великолепие, волшебство, какое случается лишь раз в жизни. Ему казалось, что все улицы Фиуме исполняют в его честь танец – точно так же, как по пути в Европу плясал под его ногами мост. И той же ночью на него нахлынуло иное чувство – он словно взмыл на широких крыльях над Авалой, оставив внизу всю человеческую действительность и пошлость, всю антизенитистскую грязь. Он упивался свободой и в то же время верил, что, спустившись с авальских облаков на новую, неизведанную землю, он исполнил чуть ли не самую заветную мечту, практически сотворил чудо – совершил бросок в другую жизнь! Он больше ни о чём не думал, и, позабыв мать и Сербицу, грезил о новой, лучшей жизни в такой реальности, какую не сравнить ни с авальскими, ни с материнскими тучами и озарениями. Казалось, всё остальное исчезло. Он с головой окунулся в омут страстных надежд на будущее, и нескончаемые муки любви и голода, которые он познал после своего изгнания с Авалы и после похищения Сербицы, теперь ему были не страшны.