Не говоря ни слова, Варварогений и Сербица с улыбкой смотрели на цветы и венки, возложенные в честь Джурджевдана к подножию памятника Неизвестному Сербскому Герою, как вдруг к ним подошёл офицер королевской гвардии. Первым делом этот коренастый, нафабренный субъект в красных брюках, до блеска начищенных сапогах и болотном кителе обратился к Варварогению – не столько из почтения к нашему герою, сколько из-за Сербицы, – решив, что дама в его обществе заскучала. Но если слуга Всевышнего принял Варварогения за сына Сербицы, то офицер решил, что они брат и сестра.
– Когда же меня примут за меня самого? – мысленно возмутился Варварогений. – Лет через сто после моей смерти, не раньше!
Пытаясь навязаться и понравиться Сербице, офицер королевской гвардии начал наступательный манёвр с вопроса, адресованного Варварогению. Видимо, вопрос этот казался ему самым что ни на есть оригинальным:
– Кем ты хочешь стать?
И, не дожидаясь ответа:
– Небось, офицером?
– Ну когда же, наконец, меня примут за меня самого?! – вновь подумал Варварогений и ничего не ответил.
– Он что, немой?.. Глухой?.. Эх ты!.. Жаль только зрячий, а то был бы ваш братец ещё и слепым! – продолжил беседу офицер.
– Не ваше дело, – отрезала Сербица. – Вообще-то он основоположник зенитизма и кнез (принц) Авалы, а это ещё весомей, чем королевский титул. И к вашему сведению, никем он становиться не собирается – даже испанским церемониймейстером быть не желает!
– Браво!.. – зааплодировал Варварогений.
– От всей души поздравляю вас! – произнёс офицер, поклонившись, словно шарнирная кукла. – Что ж, ваш брат – философ, а следовательно, офицером ему не стать.
Сербица сделала вид, будто хочет сорвать несколько цветов, а сама тем временем шепнула на ухо Варварогению пару слов, умоляя его прервать молчание. И к счастью, её просьба возымела действие.
– Все ваши доводы, – начал Варварогений, – сущий вздор. И честно говоря, меня уже ничего не удивляет! Пока мой отец сражался за великую Сербию, пока он десять лет кряду захлёбывался в грязи освободительных ° 37
воин, вы сидели в лагере противника, которого величают Австрией38. Да и вообще, Александр Сербский – тот, кого воспитывал Аристотель, – был в первую очередь философом39. И это нисколько не помешало ему стать виднейшим полководцем своего времени: Наполеона его слава мучила, пожалуй, даже сильнее, чем поражение в России или в битве при Ватерлоо, что уж и говорить о трусливом дружке Вольтера Фридрихе II40. Или взять, к примеру, Георгия Петровича по прозвищу Карагеоргий41 – вот величайший, гениальный сербский варвар!..
– Гм!.. Не забывайте, господине, что я служил офицером в австро-венгерской армии, и мне неприятно слышать имя…
– Карагеоргия?..
– Именно!.. Но не беспокойтесь! Ничего нового я от вас не узнал. Только вот…
– А почему тогда вы всё ещё в королевской гвардии Карагеоргиевичей?
– Господине, вы смешиваете понятия…
– Практически!.. Но я уж точно не смешиваю ваши чувства с чувствами вашего брата, депутата скупщины42, служившего министром во всех послевоенных правительствах – того, чьими стараниями ещё при Австро-Венгрии количество хорватских или далмацких сербов, оказавшихся на виселицах и на каторгах, превысило количество указов о смещении сербских чиновников с государственных должностей и количество интриг, которые довели сербских генералов и высших офицеров до отставки. Снимаю шляпу перед войском Господина Лицемера! Лучших рекомендаций для сербских мучеников, их сыновей и братьев в Югославии не найти. Вот почему сербы из бывшей Австро-Венгрии сегодня так горько жалеют о том, что кричали «да здравствует Сербия!», «да здравствует король Пётр!»… Они принесли в жертву более девяноста процентов добровольцев, а те, кто поступал и продолжает поступать в точности наоборот, спокойно сидят при дворе.
Члены делегации Королевства СХС А. Трумбич, Н. Пашич, М. Веснич и И. Жоглер на Мирной конференции в Париже. 1919
Повисло тягостное молчание.
– Вы совершенно напрасно вините во всём нас, хорватов, – не выдержал офицер королевской гвардии.
– А как иначе? Ведь уже в офицерских училищах вам позволялось плевать на кириллицу и отказываться от присяги перед сербским флагом. Сколько бесстрашия в этой вашей благодарности! И в довершение ко всему вы ещё получаете награды – нет, это просто великолепно!
– Таково право самых цивилизованных людей…
– Вернее, право быдла. Или даже ненависть, провокация и шантаж…
– Конечно, презрение и ненависть мы разжигаем в равной мере, но…
– Подумаешь!.. Какое мне дело до ненависти нищих духом и до презрения выскочек? Но один вопрос всё же никак не выходит у меня из головы: неужели вот за это отдали жизнь миллион с лишним сербов, сложив свои кости в стольких битвах?
– И что с того? Жертва сербов теперь не в счёт. И слава Богу!
– Допустим! Как же тогда так получилось, что, несмотря на это «слава Богу», вам всё не дают покоя сербы с Карагеоргием, причём заграничным вашим дружкам они досаждают даже больше, чем вам самим? У вас, похоже, от них мигрени приключаются и голова кругом идёт, как у анемичных дамочек во время месячных. Бедная Сербия! Даже права нести это славное имя ей уже ни враги, ни друзья не дают. Она вас всех одевает, даёт вам кров и пищу, отказывая в куске хлеба тем, кто спас её от нашествия цивилизованных дикарей, кто очистил её от австрийских клопов и центрально-европейских миссионеров, кто создал из неё историческую державу – а у вас для неё не нашлось ничего, кроме интриг, ненависти, презрения и клеветы! Ах, какие странные нравы и воспитание!
– У вас точно красная пелена перед глазами, господине! Следите за языком и поберегите вашу свободу!
– Вы совершенно правы. У меня перед глазами и впрямь красно… от вашей губной помады. И всё как будто в тумане… от пудры у вас на щеках. За это ведь заплачено сербской кровью, пропитавшей Балканы, – те самые Балканы, от которых вы отворачиваетесь, боготворя другие европейские земли. А меж тем вам пора бы уже разглядеть истинное лицо Европы – убогой любовницы Господина Лицемера! Мы-то – те, у кого красно разве только в сердцах, – знаем, что благодаря сербскому гению балканские народы всё ещё живы. Однако на славе Сербии и на плодах сербской победы разбогатели все, кроме сербов! Если бы в 1914 году не было Гаврилы Принципа43, то не случилось бы ни русской революции, ни новых Балкан, ни французской победы, ни выцарапанного у Европы сербского национального союза и народной свободы, пусть даже некоторые сербские меньшинства и отданы на откуп Италии, Австрии, Румынии…
– Да бросьте вы!.. Всем уже надоели ваши прибаутки. И где только вы их нарыли? Уж не у моей ли лошади в навозе? У нас, у хорватов, пулитика[14] такая – изводить всех европейских победителей.
Изображение хорватского культуртрегера. Рядом слова С. Радича: «Сербы – народ хороший, но только для того, чтобы умирать, а нам, хорватам, – создавать культуру». «Зенит». № 39. 1926
– Особенно с вашей клоунадой вокруг «тысячелетней культуры!», хотя это даже не ваше изобретение, а бредни венгров44. Да уж, чтобы хоть что-нибудь доказать, одного пустого самомнения, слепой агрессии и невоспитанности вам не хватит. А вера в собственное превосходство над творцами – это и вовсе откровенная пошлость, так и знайте!
– Экий вы шовинист!
– Разумеется! Просто быть сербом уже значит быть шовинистом. Но о политике я не говорю, для меня ваша пулитика конский навоз и есть…и тем более политика шантажа, клеветы, грубых оскорблений со стороны всей вашей братии и их сторонников – что за границей, что в Белграде. Неужто вы и правда считаете, что вместе со шпагой, выданной вам, к слову, исключительно для украшения, вы получили право затыкать мне, сыну Неизвестного Героя, рот – раз уж вам почти что удалось заткнуть рот целому народу, которого сегодня первыми обманывают и предают его же друзья?..
– Ничего-то вы в послевоенной пулитике так и не поняли. В первую очередь надо уважить ваших врагов и проигравших. А если победителям что-нибудь достанется, то и вам, героям развенчанной сербской легенды, будет польза. Только сейчас бесполезно продолжать разглагольствования о вещах, постичь которые ваш варварский балканский умишко не в состоянии. Только взгляните на вашу сестру! Как же ей не повезло с таким братцем, да и югославскому государству с таким гражданином несладко. Ох, несчастная сербская демократия…
Сербица покатывалась со смеху.
– …вы меня обижаете, – продолжил он, обращаясь теперь к Сербице. – Если бы Австро-Венгрия ещё существовала, то я бы уже сломал шпагу о голову вашего братца. Но к счастью, у нас и другие шпаги имеются: например, закон о защите Государства и запрет коммунистической пропаганды, которой вы занимаетесь тут с вашей балканизацией Европы, пытаясь устроить на Авале зенитистскую революцию.
– Что вы говорите?.. Это я-то коммунист?..
– Ещё хуже! Большевик на московском пайке45.
– Чёрт побери!.. – воскликнул Варварогений. – Вы, сербские отступники, прямо-таки рождены для того, чтобы искажать истину, иезуитство у вас в крови. А за коммунизм хватаются и фанатики, и прохвосты вроде вас: это удобный предлог, чтобы избавиться от тех, кто мыслит свободно, кто в нашей стране не хочет отрекаться от полутора миллионов сербских героев, погибших за великие идеалы, которым вы вечно чинили препоны, – вы, потомственные сербы, заделавшиеся иностранными агентами, вы, австрийские хорваты. Коммунизм!.. Вы отлично его приспособили и теперь с его помощью затыкаете нам рот, сживаете со свету тех, у кого расстреляли или повесили отцов, тех, кто ещё не потерял надежды исполнить их последнюю волю, забрать их флаги из музеев, золотом и кириллицей высечь их имена на домах, чтобы страна их окончательно, раз и навсегда вернула себе народное своё имя – Сербия!..
Офицер в бешенстве вскочил на лошадь и галопом помчался прочь с авальского плато.
Сербица не могла больше сдерживать слёзы. Ею овладела новая тревога, она опять испугалась за Варварогения. Только сейчас она поняла, почему у неё тоже – одним росчерком пера! – отняли её настоящую фамилию, и хотя она и не просила, заставили её взять постылое, чужое имя Юговина. До сих пор Сербица не осознавала, что у имён есть своя магия, и что некоторые из них наделены необычайной колдовской силой! Теперь она наконец уяснила себе, что одни имена действительно приносят своим обладателям горе, а другие, наоборот, творят чудеса.
И Сербица – как раз одно из таких имён. Это имя Варварогений любит даже больше, чем её саму. Оно окрыляет… а от ходульного имени Юговина ни холодно, ни жарко, в нём слышится тусклость и дряблость, нечто бесхарактерное и лишённое благородства. Юговина – точно ветер, от которого всюду, где бы он ни подул, становится невозможно дышать46.
И тогда на закате дня, чтобы утешить подругу, Варварогений принялся читать свою первую поэму о сербском Олимпе, которую он и посвятил Сербице. Эти строки он сочинил, стоя в тишине у памятника Неизвестному Герою, и звучали они так: