В молчании Варварогений присел на одну из опор для цепей, натянутых вокруг памятника Неизвестному Герою, и молчание это, к которому он сам же себя принуждал, было пронизано болью. Только что, когда он отбивался от провокаций югославских журналистов, ему пришлось выстоять под градом человеческих мерзостей. Но он принял их все с необычайной выдержкой.
– Как жаль, что столько искренних стремлений и усилий пропали даром! – вздохнула Сербица.
– Наверное… чтобы приучить одного зверя, надо было найти себе другого! – подумал Варварогений. Он не промолвил ни слова, но как будто согласился с ней, скользнув по ней чуть потускневшим, блуждающим взглядом. Приняв молчание Варварогения за какую-то досаду, за душевную боль, Сербица не на шутку встревожилась и страдала ещё сильнее, чем он.
Кэрри Хаузер. Возлюбленные. «Зенит». № 8. 1921
А ведь и правда, несколько часов назад в жизни Сербицы произошли серьёзные изменения. Так, сознание её окрасилось в новые цвета, а речь обрела иную форму. Она сама заметила эти перемены и теперь отчётливо понимала, что любит бездействующего, безмолвного Варварогения совсем не так, как Варварогения деятельного, порывистого и бойкого на язык. Ей пришлось признать, что рассыпать семена зенитизма, поднимать бури в умах и созидать новые миры в человеческих душах – вот истинное призвание Варварогения. Именно благодаря этим свершениям загоралось пламя огромной её любви и даже страсти, именно такой Варварогений – её гордость, мужчина и наставник, с которым она хотела быть рядом. Авала – ничто без Варварогения, и Сербица, наконец, осознала, что душевные бури, возможно, и есть самое спасительное и самое животворящее дыхание человечества.
В эти минуты Сербица переживала очень болезненный нравственный перелом, и вместе с тем она боялась за свою любовь, почувствовав, что новый свет, появившийся в её жизни, временами теряет яркость. Как и Авала, она будто овдовела, в одночасье лишившись чего-то важного, ещё недавно переполнявшего её до краёв. Была ли тому причиной духовная мощь её несостоявшегося любовника, или же её собственная любовная сила? Сербица точно не знала. Однако она понимала, что красота её утратила прежний блеск.
А потому Варварогений не слишком удивился, когда Сербица вдруг воскликнула:
– Скажи же что-нибудь, крикни, подай голос! Твоё молчание меня убивает, оно убивает мою любовь! Говори что угодно, только не молчи. Поговори со мной!.. Мне больше ничего для счастья не нужно.
– Пока меня оскорбляют и обворовывают, мне нечего сказать. Только не думай, что страдать приходится тебе одной. Меня ведь тоже убивают. Но, по правде говоря, это не так уж и плохо: чтобы жить собственной жизнью, нужна истинная отвага! А сейчас лучше уж сажать жёлуди, чем что-либо говорить. Давай не будем нарушать тишину, пока не стемнеет. Ночь зажжёт на небе мириады безымянных звёзд, которых не видно при свете дня, когда восходит могучее и единственное в своём роде солнце. То же самое, Сербица-Красавица, происходит и с людьми во тьме нашего века: звёзды мерцают, пока не появится солнце!
– Страдает ли он?.. – с тревогой подумала она. – Да как мне судить? Появившись на свет, он не смог добиться признания своей гениальности в родной стране – ведь там он и открыл зенитизм – и, по всей видимости, уже не сможет, разве только на смертном одре. А значит, не исключено, что эта мысль приносит ему страдания… И разделить собственные нравственные ценности, свой духовный путь с народом, над которым властвует вражий дух, он тоже не сумел, а стало быть, разочаровался и, возможно, на самом деле очень страдает. Тем более что наш народ хочет за один день приобщиться к цивилизации, однако никому, кроме быдла, просвещать себя не позволяет… Те, кому дано право слова, убедили сербский народ, что для такой чепухи сейчас не время, что им некогда и незачем читать книги… Тогда почему с лица Варварогения не сходит улыбка?.. Что ж, может быть, он страдает совсем не так, как остальные. Но почему же он никогда не признаётся в том, что несчастен?.. Видимо, его нельзя ставить в один ряд с нами, и умом нам его не постичь… Он мне не раз говорил, что цивилизованные – ив большинстве своём несведущие – люди, как правило, не способны добраться до сути: они с трудом воспринимают те идеи и вещи, которых нет в классических книгах, школьных учебниках или на пороге их дома. И лишь с истинно цивилизованными людьми можно, как он мне объяснял, откровенно обсуждать децивилизацию. В итоге на Балканах все, кто честит его варваром, воображают себя европейцами. А другие, зовущие его безумцем, важно восседают в гриве европейской цивилизации так, словно у них круглый год карнавал. До чего же печально! Ведь каждый из них уверен, что никто на свете не умеет мочиться на стену так, как они!