«Пацаны, не ссыте, вам понравится!» Как же глубоко эта фраза въелась в мою память, став негласным девизом на ближайшие полгода моей жизни. Она преследовала меня, эхом отдавалась в ушах, высвечивалась в самые неожиданные моменты, как ярлык того наивного, беззаботного времени, когда еще не было той бездонной пропасти между «до» и «после». Да мы особо и не «ссали». В этом и состоит великое, неоспоримое преимущество добровольцев – ты добровольно можешь подписать контракт и так же добровольно можешь его расторгнуть. Тут уже совершенно другие факторы играют на струнах души: не устав и присяга, не долг и приказы, а скорее всего мальчишечье чувство «на слабо» – пожалуй, самый сильный мотиватор наших детских безрассудных поступков, порванных штанов, разбитых коленок и сломанных рук.

Вспомните эти чувства. Когда ты, затаив дыхание, бежишь от сторожа по чужому саду, а за шиворотом у тебя те самые запретные яблоки, или, когда, разгоняясь до предела, прыгаешь через гаражи, испытывая это пьянящее чувство свободного полета, с надеждой долететь до второго гаража, а если не долетишь… что ж, значит, не судьба. А этот адреналин, когда в чужом районе ты выходишь один против четверых и кричишь: «Кто у вас старший? Давай один на один, по-пацански, или, зассали: можете только толпой?» Но зато какое пьянящее чувство потом, когда ты не струсил, когда сделал то, что задумал, несмотря на страх: уважение среди сверстников, в глазах которых ты видишь признание, а это дорогого стоит. Штаны зашивали, ссадины заживали, разбитые носы и подбитые глаза рано или поздно возвращались в норму, зато никто не смел назвать тебя трусом. Правда, конечно, есть и объективные факторы принятия сегодняшних решений: опыт, возраст, ну и, как без этого, риск. Риск того, сможешь ли ты стать полезным для своего подразделения и не принесешь ли больше вреда, чем пользы. Сложное, скользкое решение, очень часто данным решением можно прикрыть свои страхи, а порой принять необдуманное решение и подвергнуть всех риску, погибнуть. Но при этом однозначно это борьба с самим собой, и решения ты должен принять не потом, в бою, а сейчас, «на берегу». Скажем так, после осознания перспектив погибнуть и быть похороненным как в моем случае «на Красной площади» – и это еще в лучшем случае, быть похороненным. Сегодня, понимаешь, большая часть ребят, кто числится без вести пропавшими, просто лежит где-то на полях сражений, порой в несколько слоев. И в лучшем случае, через несколько десятков лет будет найдена, опознана и с почестями захоронена. Наверное, погибшему это уже все равно, но родные… родные хотят приходить на могилу своего единственного, когда-то горячо любимого сына, мужа, отца, брата… Обязательно должно быть это сакральное место, куда родные смогут прийти и поговорить с бойцом, как с живым. Я знаю случаи, когда родственникам передавали только личные вещи бойца и частичку мощей – все, что смогли собрать и передать в морг для проведения экспертизы ДНК после прилета «Химаря» (HIMARS – американская высокомобильная реактивная система залпового огня), применяемого противником для поражения групп скоплений наших войск. И вот эти бедные, вмиг постаревшие старики, идут на кладбище с этими пожитками, чтобы предать их земле, истинно веруя, что именно в этом осталась душа бойца, которая должна быть упокоена.

Поэтому я не берусь судить тех ребят, которые после посещения «особистов» приняли для себя решение ехать обратно домой. Это их решение, и им с ним жить. И такие были. Их лица на мгновение мелькнули в толпе, бледные, испуганные, но по-своему честные. Их выбор был продиктован инстинктом самосохранения, а не трусостью, ибо истинный страх – это не бегство, а отказ от борьбы с собой.

Итак, после подписания всех необходимых бумаг, разбивки по условным отрядам и принятия для себя окончательного решения, в какую сторону ехать, Грек разрешил нам сделать последний звонок домой. Телефоны и паспорта необходимо было оставить здесь, в этой мирной, надежной гавани. Вместо паспортов мы должны были получить временные удостоверения Народной милиции ДНР и «смертники» – нагрудные жетоны с личным номером.

Я позвонил домой. Пока шли гудки, я судорожно думал, что сказать родным. Ведь место и срок пребывания резко изменились, да и задачи стали совсем другими. Как объяснить это Оленьке и моей маме? Эта ложь во спасение, как острый нож, резала по живому.

– Алло? – раздался на том конце обеспокоенный голос моей Олечки. – Как ты? – с тревогой в голосе спросила она, и я почувствовал, как она пытается уловить по интонации хоть намек на правду.

– Все хорошо, родная, – пытаясь изображать спокойствие и уверенность в голосе, ответил я. – Как сама, как дети, как мама? – спросил я, пытаясь отвлечь ее от главной темы.

– Все хорошо, – ответила она, но без обычной звонкости. – Дети в школе, мама рядом, ты когда обратно? – взволнованно спросила она, и я почувствовал, как ее надежда трепещет на тонкой ниточке.

– Обратно? – как сказать ей, что это «обратно» будет явно не через неделю, и будет ли вообще это «обратно», подумал я. И попытался отшутиться, как будто все это лишь легкое недоразумение. – Ты знаешь, тут немного все поменялось, – сказал я, стараясь придать голосу легкомыслие. – Наверное, я тут задержусь на пару недель, ну максимум на три. Но зато, нам сказали, что за это еще и заплатят! – попытался отшутиться я, слыша, как мои слова звучат фальшиво даже для меня самого.

– Как три недели? – удивилась Оля, но в голосе ее звучали нотки того, что она догадывалась, что это будет больше одной недели, что это не просто шутка. – Какие три недели?

– Пусть возвращается домой! – услышал я в трубку голос мамы, строгий, полный материнской тревоги.

– Мам, он взрослый мужчина, как на него посмотрят ребята, с которыми он поехал, если он сейчас уедет? – словно в мое оправдание, сказала ей Оля. – Ты мне скажи, – продолжила она, обернувшись ко мне в невидимом пространстве телефонной связи. – Точно три недели? – спросила она, пытаясь ухватиться хоть за какую-то определенность.

– Оль, – продолжил я, с трудом подбирая слова. – Я точно не знаю, может быть, получится и раньше, пока говорят так.

– Ясно… – как бы мирясь с суровой действительностью, произнесла она. – Но вы же будете грузы сопровождать, точно? – принимая действительность, спросила она тихо, словно боясь спугнуть остатки надежды.

– Оль, я не могу это обсуждать по телефону, – сказал я, чувствуя, как внутри все сжимается от лжи.

– Слушай, – вдруг вспомнила она, и ее голос наполнился новой тревогой. – Ко мне заезжали наши друзья Саша с Надей из Симеиза. Когда Сашка узнал, куда ты поехал, он решил ехать тоже. Может, тебе нужно что-то передать? – спросила она.

Вот тут мне пришла в голову мысль. После того, как были сформированы наши отряды, нам дали короткий инструктаж, что можно брать с собой на «ту» территорию, а что лучше оставить дома. Смартфоны, как оказалось, легко пеленгуются неприятелем, и лучше иметь обычные кнопочные телефоны. Весной много вирусных заболеваний, и лечить себя должен каждый сам, ну и мои «Эппл Вотч» тоже как-то не сильно вязались с предстоящими задачами.

– Да, Ольчик, купи и передай ему, пожалуйста, электронные часы тактические и какой-нибудь дешевый кнопочный телефон. Да и собери каких-нибудь сезонных лекарств от простуды.

– Хорошо, – сказала она. – Передам. Береги себя и возвращайся скорее… по возможности, – добавила она, и ее голос дрогнул.

– Оль, мы телефоны тут сдаем, я сам на связь выйду по возможности с другого телефона, ты бери незнакомые номера… Я вас тоже сильно люблю и скучаю, берегите друг друга, – сказал я, понимая, что это последние слова правды, которые я могу ей сказать, прежде чем оборвется эта тонкая нить.

– То есть вы все-таки едете на ту территорию? – догадалась она, и в ее голосе уже не было ни удивления, ни мольбы, только холодная ясность. – Постарайся выйти на связь на свой День рождения, мальчишки очень хотели тебя поздравить… Сюрприз приготовили, – сказала она, и я почувствовал, как в ее голосе прозвучало последнее, самое важное прощание и одновременно несказанная просьба, ради кого я должен выжить и вернуться. Мы оба молчали в трубку, слушая дыхание друг друга. Наверное, она, как и я, понимала, что, возможно, это последний раз, когда мы слышим голос друг друга, по крайней мере, в ближайшее время. В телефоне раздались Олины всхлипы.

– Так, не реви и не раскисай, – сказал я, пытаясь быть твердым, хотя мое сердце разрывалось на части. – Ты дочка военного и жена милиционера, не показывай слабость. Буду по возможности звонить, очень вас люблю и скучаю. Больше не могу говорить, – сказал я по-военному, без прощания, и положил трубку. Я не мог больше говорить, понимая, что этот разговор мне самому разрывает сердце. Но чтобы успокоить ее, нужно было показать уверенность в голосе, что все будет хорошо.

Инструктаж перед выполнением боевой задачи

После звонка с супругой я набрал номер отца.

– Привет, бать! – Мой отец, ветеран РУБОПа, крепкий мужик, который в свое время сам рвался исполнить свой интернациональный долг в Афганистане, ответил не сразу.

– О, сынок, привет, ну что, ты уже добрался? – спросил он нарочито спокойно, но в голосе так же ощущалась тревога, которую не скрыть даже опытному бойцу. Знаете, наверное, не случайно, уже потом российское движение «Отцы России» придумало награду «Отец солдата». Ведь каждый родитель одинаково переживает за своего ребенка. И если женщине проще показать свои эмоции, где-то даже всплакнуть, то мужчины, отцы, должны показывать, какие они сильные, что именно они та стена, окружающая и оберегающая их семьи. А стенам не свойственно плакать, ведь какие они после этого стены? Но при этом в душе, уверен, что мужчины испытывают гораздо сильнее чувства за своих детей. А сколько таких, которые сами, или вместо своих детей, или вместе идут на фронт, чтобы быть поддержкой своему сыну в самые сложные времена?

Я это понимал, ведь сам был отцом. Уже потом, через пару лет, как я вернулся с войны, возвращаясь в поезде с какого-то форума, посвященного участникам СВО, в вагоне-ресторане я познакомился с одним военным. Мне приглянулся его шеврон «Штурмовик. Запорожское направление», так как мне самому пришлось служить и в штурмовиках, и на этом направлении. Именно поэтому к ребятам со своего направления относишься, как к брату по оружию, ведь не понаслышке знаешь, что ему приходится проходить и что преодолевать. Он был старше меня лет на семь. Со своим новым знакомым мы обменялись парочкой общих военных фраз для четкого понимания «свой-чужой», и у нас завязался разговор. Дорога была дальняя, а спешить нам было вроде как некуда. Из разговора я понял, что он возвращался с побывки на фронт. Сам москвич. Честно говоря, к жителям столицы, равно как и к жителям крупных мегаполисов, я всегда относился с долей иронии. Для них, до последнего дня, война на Донбассе, а в последующем и СВО, было что-то из разряда художественных фильмов, где полчаса можно посмотреть, как приходится жить мирным жителям Донецка и Луганска под постоянными ковровыми бомбардировками армии ВСУ, как доблестно наши штурмовики врываются во вражеские окопы и берут в одиночку опорники противника. А потом, заскучав, переключить канал телевизора и смотреть на очередную новую телезвезду, которая с голубого экрана поет о вечеринках, танцах, беззаботном времяпрепровождении, настроении легкости и радости. Да, для них существовала другая, параллельная жизнь, а действительность они боялись и не хотели ее впускать в свою размеренную приторно-столичную жизнь.

Но тут был другой случай. Серега, так звали моего брата по оружию, был какой-то… простой, без нарочитого пафоса, присущего жителям столиц. В глазах моего собеседника читалась совершенно другая история, сотканная из отцовской боли, праведного гнева и отчаяния человека, обреченного вечно страдать с невозможностью что-то изменить. В какой-то раз, когда я говорил о своих детях, Серега вдруг замолчал, затем как-то отчужденно налил нам полные рюмки водки и тихо попросил: «Давай поднимем за День рождения моего сына, – потом с паузой. – Ему сегодня исполнилось бы 20 лет».

«Исполнилось бы? – подумал я. – Значит, его уже нет?» – но лезть в душу собеседнику я не хотел.

А он, выпив не чокаясь, очень тихо продолжил свой рассказ.

В 2015 году он, как и многие неравнодушные жители большой Родины, уехал на Донбасс добровольцем, потому что не мог больше смотреть, как там правительство «Незалежной» методично уничтожает несогласное с новой политикой дерусификации население. В прошлом, как и я, он работал в правоохранительных органах. Видно, с тех времен у него, как и у меня, осталась милицейская прививка на справедливость: «Если где-то человек попал в беду, мы поможем – мы все время на посту». Через три года он вернулся домой, считая, что уже навоевался за всю семью и будущее поколение. Но год назад сын, Андрюшка, пошел по призыву в армию, и, видимо, следуя примеру отца, подписал контракт и отправился на СВО. Узнав об этом, Серега на следующий день был в военкомате, подписывая контракт. «Я просил военкома уточнить, где служит сын, и поехать служить вместе с ним». Быть для него той стеной, о которой я писал ранее. Как оказалось, его сын был на харьковском направлении, но Серега немного не успел. Его сын пропал без вести. И пока жена из дома выясняла, где ее ребенок, он пытался попасть в ту часть, где служил сын, и узнать от сослуживцев о его судьбе. «А недавно, – Серега запнулся, и его голос сорвался на шепот, – эти суки, «азовцы», с интернет-канала прислали жене видео. Видимо, нашли ее адрес у сына в телефоне. Оказывается, он был у них в плену… Как они передают нам, москалям, привет и… – он опять запнулся, и слова застряли в горле. – Отрезают ему голову…»

На глазах у Сереги проступили слезы. Он вытер их рукой, не стесняясь, не скрывая своего горя. «Почему? – спросил он у меня тихо, почти беззвучно. – Почему? Когда их солдаты попадают к нам в плен, мы их лечим, а они… девятнадцатилетнему пацану… прислали матери…» – он больше не мог говорить, у него был ком в горле, и его мощное тело дрожало.

Я не мог ничего сказать. Ком в горле стоял, твердый и удушающий, словно камень, не давая вымолвить ни слова утешения. Что можно было сказать такому человеку, у которого отняли все? Какие слова подобрать, чтобы хоть немного облегчить эту непомерную боль?

«Жена, когда увидела, – продолжил Серега, и его голос вернулся, но звучал глухо, как из подземелья, – ей плохо стало… «Скорая» не смогла ничего сделать… меня в «увал» отпустили, чтоб я, ну, простился с ней… Понимаешь? – он наклонился ко мне, его глаза, красные от несмываемых слез, смотрели в мои, и он сказал еще тише, почти шипя, словно выплевывал яд: – У меня, кроме них, никого нет. Я еду туда, на фронт, в один конец, знаю, что не вернусь, но с собой на тот свет столько нациков бандеровских заберу, сколько сил хватит».

В этот момент, будто по злому року, мимо прошла проводница. Молодая девчонка лет двадцати пяти с наивным, еще не тронутым жизнью лицом, в чистенькой форменной одежде. Увидев выпившего человека в форме, она сморщила носик и деловито, даже с некоторым презрением, сказала: «Военный, а напился! Ведите себя только прилично, а то транспортную полицию вызову!» В ее голосе звучала непоколебимая уверенность в собственной правоте и чистом порядке.

«Эх, девочка, – подумал я, глядя в ее невинное лицо, где еще не отразились тени суровой правды. – Тебе даже невдомек, что именно благодаря таким, как этот Серега, ты можешь спокойно есть и спать, можешь так бесцеремонно говорить. Он отдал за это гораздо больше, чем просто жизнь, он отдал за это все. У него нет больше ничего…» Горькая истина момента, когда мирная жизнь сталкивается с жестокой правдой, была невыносима.

– Да, бать, у меня все нормально!» – ответил я своему отцу, когда пришла его очередь тревожно вопрошать. В моем голосе, я надеялся, не прозвучало и тени того, что я только что пережил. – Я, наверное, немного задержусь, ты это, присмотри там за моими, – попросил я его, потому что знал: его надежность, его невозмутимость – это та стена, которая устоит. – И еще, это…, – запнулся я, ибо произнести такие слова напрямую было выше моих сил. – Мы тут бумагу одну подписывали… там, это, в случае кому… если вдруг… сообщить, что меня… – я никак не хотел говорить это слово, «убили», чтоб не накликать случайно беду, словно слова могли стать материальными.

Отец, мой мудрый и немногословный отец, понял все без лишних слов. Он не задал ни единого уточняющего вопроса, лишь глубоко вдохнул.

– Я все понял. Береги себя… я тобой горжусь, – сказал он сухо, как обычно. Но в этой сухости, в этих всего нескольких словах, было столько отцовской теплоты и заботы, которую может дать только отец своему сыну. Столько невысказанных напутствий, столько веры.

– Бать, да это все формальности, не переживай, я просто предупредил, – попытался я скрыть дрожь в голосе. – По возможности буду звонить, – сказал я и, попрощавшись, повесил трубку.

Ну что, вроде бы все, подумал я. Я выключил и аккуратно сложил свой любимый смартфон, паспорт, часы в заранее подписанный пакет, где красным фломастером было выведено мое новое имя «ЮРИСТ». Передал его на хранение Греку, который стоял тут же, невозмутимый, как скала. А он взамен выдал мне другую бумажку. На ней было написано чужое имя, но почему-то была моя фотография и гордая надпись: «Замкомбата в/ч 08818-М Народной милиции ДНР». И жетон с номером 003, который был холодный, как кусок весеннего льда.

Мы уселись по автобусам. Двигатели заурчали, выбрасывая клубы сизого дыма, и колонна, медленно трогаясь, поехала в сторону границы с ДНР. В то место, которое нам, по словам особистов, должно было «понравиться». Небо на востоке уже пылало яркими красками рассвета, обещая новый день, который никогда уже не будет прежним.