Наш автобус, этот железный бродяга, доставил нас в Безыменное. Одно название чего стоит – «Безыменное», словно само пророчество легло на этот уголок земли, затерянный в степях. Поселок, что в двадцати километрах от Мариуполя – города, где, как шептало предчувствие, нам предстояло принять боевое крещение. Улицы здесь – сплошные колдобины да выбоины, не асфальтированные, словно кто-то нарочно забыл про них. Это «забытье», как потом дошло до меня, и было лучшей охраной – не нужны никакие лежачие полицейские, когда сама дорога вытрясает душу.

Наш автобус, кряхтя и покачиваясь, наконец, остановился у какого-то склада. Забор высокий, за ним – неизвестность. Грек, наш командир, – человек, сдержанный, но в каждом движении которого читалась железная воля, – вышел первым. Быстро набрал номер, и вскоре со скрипом, будто вымученным стоном, распахнулись железные ворота. Оттуда, словно призрак войны, выехал охранник. Безногий. На коляске. Но автомат наперевес держал уверенно, и глаза его, обветренные, видавшие виды, горели огнем. В его взгляде – не горечь, а какая-то страшная, несломленная гордость. Он лишь кивнул Греку, приняв весть о «свежей крови», и скрылся за воротами, словно выполнив свой долг.

Мы въехали вовнутрь и проехали к обветшалому одноэтажному зданию, некогда, наверное, покрашенному, но теперь облупившемуся, с ноздреватыми стенами, словно изъеденными временем и сыростью. Это был штаб воинской части. Выгрузились. Тяжесть рюкзаков, усталость от дороги, напряжение неизвестности – все это давило на плечи. Пока другие, словно завороженные, тянулись к сигаретам, Грек позвал меня с собой в здание штаба.

Внутри здания – полумрак. Узкий коридор, ведущий к посту дежурного. Старая деревянная тумба, отполированная бесчисленными прикосновениями. Рядом – флаг ДНР. Молодой солдат на костылях лет двадцати пяти. На худом плече его висело потертое «Весло» – АК-74, с деревянным прикладом, который, казалось, помнил еще прошлые войны. На нем была старая, видавшая виды камуфляжная форма, цвета «пиксель», местами протертая до дыр. На одной ноге у него была белая кроссовка, а вторая штанина была до колена подвернута и заправлена в набедренный карман. Второй ноги у него не было.

Грек кивнул дневальному: «Мы к командиру части, она нас ждет». Солдат лишь кивнул в ответ, и мы пошли дальше.

Кабинет этот выглядел, словно старый кабинет вожатого пионерского лагеря, где время остановилось где-то в семидесятых годах прошлого века. Просторный, со старым большим столом, на котором виднелись следы от многочисленных кружек и царапины от карандашей. Возле стола стояли несколько старых деревянных стульев, обивка которых давно уже истерлась. В кабинете у окна висел флаг ДНР, рядом с ним, на почетном месте, – выцветшее войсковое знамя, потрепанное, но гордое. Недалеко от стола расположился старый ламповый телевизор, громоздкий, с пузатым экраном. Рядом с ним – шкаф, забитый папками с бумагами. Возле шкафа – небольшая тумба, на которой стоял электрический самовар, из носика которого клубился легкий пар, обещая горячий чай. Рядом с самоваром – блюдце с конфетами и печеньем, словно приглашая к чаепитию. На окнах висели старые, но при этом удивительно чистые шторы, аккуратно подхваченные лентами, которые, казалось, впитали в себя свет многих рассветов и закатов. На столе, среди бумаг, лежала большая, потрепанная карта Донецкой области, испещренная непонятными мне знаками и пометками. Несмотря на всю простоту убранства, кабинет выглядел чистым и уютным. Такое впечатление, что здесь не обошлось без женской руки его хозяйки, которая даже в этих суровых условиях стремилась к порядку и хоть какому-то подобию домашнего уюта.

За столом сидела женщина. На ней так же был армейский камуфляж цвета «пиксель», на плече виднелся шеврон «НМ ДНР» – народная милиция. На вид женщине было около сорока лет. Смуглая кожа, черные волосы, аккуратно собраны в тугой пучок. Глаза ее, темные и глубокие, были суровыми, напряженными и, что самое главное, очень уставшими. Казалось, в них таилась вековая мудрость и усталость от бесчисленных боев. Ее лицо было испещрено мелкими морщинками, отчетливо обозначавшими линии переживаний и бессонных ночей. Но при этом в ее взгляде читалась неистребимая сила и воля. Она подписывала пачку каких-то бумаг, быстро, механически. Через стол я увидел, что на верхней из них было напечатано зловещее: «Извещение о гибели военнослужащего». Хозяйка кабинета подняла на нас глаза. Улыбка, легкая, почти неуловимая, тронула уголки губ. Она знала Грека.

– Что, – голос ее, на удивление, оказался мягким, приятным, совсем не соответствовавшим суровому лицу, – привез пополнение? – в ее словах чувствовалась усталость и скрытая ирония. – А у меня новые «двухсотые». Жалко мальчишек, некоторые меньше месяца назад поступили ко мне, – вздох, тяжелый, материнский, вырвался из ее груди, и я услышал в нем горечь всех матерей, потерявших своих сыновей. Она встала. Пожала мне руку. Рукопожатие не по-женски крепкое, словно выкованное из стали.

– Временно исполняющая обязанности командира части, Багира, – представилась она.

– Юрист, – ответил я и тут же запнулся. Кто я? В каком статусе? Кем я стану здесь? Грек, тут же уловив мое замешательство, подхватил:

– Это командир нашей новой группы.

– Вашей? – в ее голосе прозвучало разочарование. – Значит, они не к нам в пополнение. Заря рвет и мечет, у них фронт проваливается, а пополнения нет. А где мне его взять? Новые не идут, а старые вон, – она махнула головой в сторону коридора, на безногого дежурного, – кто без ноги, кто без руки, – и в ее словах звучала не злость, а отчаяние.

Мне стало ясно, что Заря – это и есть командир той воинской части, куда мы, по наивности, думали, приехали лишь сопроводить гуманитарку.

– Как он? – спросил Грек.

– Да как, – ответила Багира, и в ее голосе смешались усталость, злость и какая-то нежность, – снова ранен, и нет бы спокойно лечиться. Звонит и задачи ставит. – Ее слова были пропитаны глубоким, почти дочерним, уважением.

– Да, – протяжно, с восхищением произнес Грек. – Это уже какой, раз восьмой?

– Раз одиннадцатый, – поправила Багира, покачав головой. – Я уже, честно говоря, сбилась со счету.

Заря… его история дошла до меня позже, но уже тогда я почувствовал, что за этим именем стоит нечто большее, чем просто позывной. Он был настоящим боевым командиром, одним из тех, кто никогда не отсиживался в тылу. Его место было впереди, там, где свистели пули, там, где решалась судьба. В 2014-м, когда Донбасс запылал, он, бывший шахтер, десантник, прошедший Афган, не смог остаться дома. Жена его тогда не поняла и не поддержала, уехала в Испанию за «красивой жизнью», оставив его с двенадцатилетним сыном. Но он не дрогнул. Его тетка, пожилая медсестра, помогала ему по хозяйству и в воспитании сына. А потом… потом в их село пришли «азовцы». Кто-то из односельчан, спасая свою жизнь. показал им на его дом как на «сепаратиста», и эти нелюди, которые хуже зверей, вломились в его некогда уютный дом, расстреляли его тетку, а сына привязали за ноги к машине… и с сатанинским весельем таскали по селу, пока тот не умер… С тех пор у Зари была «особая любовь» ко всем украинским националистам. А ребята, которые служили под его началом, стали для него словно дети. Их он берег. Пуще глаза. Поэтому и шел всегда впереди.

– Так что мне с «вашими» делать? – спросила Багира, прерывая мои мысли.

– Нам нужно, чтобы вы их временно поселили у себя, показали территорию, ну и поставили на пищевое довольствие, – спокойно ответил Грек.

– А что с формой и оружием? У меня лишнего нет, – Багира окинула меня взглядом, полным прагматизма.

– Это я решу, – махнул рукой Грек. – «Центр» обещал помочь.

– Хорошо, – Багира согласилась, но в ее голосе звучала скрытая ирония. – Но ты же знаешь, у меня только старые корпуса, да и воды толком нет.

– Все нормально, – улыбнулся Грек. – Тяготы и лишения воинской службы. Чай, не на курорт приехали.

Багира горько улыбнулась: да, до курорта тут далеко.

Она резко повернулась к двери и крикнула по-военному громко и жестко, в несвойственной женщинам манере:

– Дневальный! Позови ко мне ТТ!

– Так точно! – раздалось из коридора, и тут же по рации:

– «ТТ», «Штабу», прием!

– «ТТ» на приеме! – ответил хриплый голос.

– «ТТ», «Багира» вызывает, зайди к ней.

– Так точно! – снова раздалось из рации.

Через несколько минут в кабинет вошел мужчина. Ему было около сорока, но выглядел он как Александр Карелин в молодости: огромный, мощный, с широченными плечами и шеей. Его лицо, обрамленное густой русой бородой, было суровым, но в серых глубоких глазах таилась какая-то древняя сила. Лишь при одном его виде, я думал, враг должен был бежать.

– Разрешите! – раздался его голос, словно рокот из глубокой пещеры. Он был густым и мощным, как раскат грома. От него веяло такой силой, такой мощью, что даже я, не робкого десятка, ощутил невольный трепет.

– Вот ТТ, знакомься, – то ли шутя, то ли серьезно сказала Багира, с легкой усмешкой. – Это наши «спецы» из ГРУ, прибыли к нам, чтобы в короткие сроки помочь освободить Мариуполь.

В ее словах я уловил и надежду, и долю иронии.

– Они пока временно поживут у нас. Покажи им свободные домики и проведи экскурсию по части. И, да, скажи Боцману, чтоб поставил их на питание в столовой.

– Товарищ командир, – замялся ТТ, и в его глазах, несмотря на всю его физическую мощь, читалась какая-то детская неловкость, нерешительность. – Нет у тебя информации по моему сыну? – Его голос был тих, почти невидим.

Багира тяжело вздохнула. Ее обычная твердость сменилась глубокой, материнской печалью:

– Нет, – сказала она, и ее слова были резки, как удар ножа. – Мне сегодня пришли бумаги из нашего морга, его среди «двухсотых» нет. Может, его эвакогруппа куда-то в другой госпиталь отвезла? – она пыталась утешить его, найти хоть надежду.

– Товарищ командир, – ТТ очень тихо сказал, и его голос, обычно такой мощный, сейчас звучал почти неслышно. – Ты же сама знаешь, что ближайший госпиталь у нас в Широкино. И наша «медицина» или туда, или… в морг везет, – чуть тише промолвил он, и эти слова, как тяжкий приговор, повисли в воздухе.

– ТТ, ты сам прекрасно знаешь, – продолжила Багира, как бы успокаивающе. – Там сейчас под «Мариком» полная неразбериха из-за приданных нам сил, а госпиталь переполнен. Поэтому его могли подобрать чужие «медики» и отвезти в другой госпиталь.

– Но прошло три недели, как он числится без вести пропавшим, – голос ТТ налился болью, и даже его могучая фигура, казалось, сжалась. – Жена вся на взводе, да и я места не нахожу. Багира, я тебя как отец, как сослуживец, как друг прошу, отпусти меня на фронт к своим. Там я и нужнее буду, чем здесь, да и за сына поспрашиваю у пацанов, может, кто что слышал? – в его глазах блеснула отчаянная мольба, которую тяжело было выдержать.

– ТТ, – вздохнула Багира, словно учительница, которой ученик снова сообщил, что не сделал домашнее задание, – ну, не могу я тебя отпустить. Меня наш Айболит потом изничтожит. Куда тебе на фронт? У тебя трепанация в голове с теннисный мячик, тебя любая контузия может убить. Что я потом твоей жене скажу? Айболит вообще говорил, что тебе покой нужен, а ты и так БК нашим на «ноль» возишь?! – в ее голосе прозвучали нотки искренней заботы.

– Но… – попытался еще что-то возразить ТТ.

Багира подняла руку, осекая его:

– Нет! – твердо сказала она. – У меня и так людей нет, кто может в/ч охранять. А если вдруг сюда ДРГ зайдет? Я одна буду держать оборону? Веди наших «соседей», показывай территорию.

ТТ, словно по команде, выпрямился, отдал честь. Он развернулся и вышел. Мы с Греком, попрощавшись с Багирой, двинулись за ним. А она, склонившись над столом, продолжила подписывать «похоронки», чернилами подчеркивая каждую потерянную жизнь, каждое разрушенное счастье.