Утро 23 марта прокралось холодом, пронизывающим до самого сердца. Солнце еще не успело разогнать ночную тьму, и во дворе республиканского военкомата, казалось, витал серый, промозглый туман, привнося особый оттенок в эту странную, предвоенную суету. Двести ребят, кто с тревогой, кто с азартом, ютились среди вековых тополей, чьи голые ветви скрипели на утреннем ветру. Здесь же, на неухоженном плацу, кое-где просвечивали ржавые пятна прошлогодней листвы, а по углам еще не растаял грязный снег, от которого веяло сыростью. Слышался сдержанный гомон. Кто-то шутил, пытаясь перебить невольное беспокойство, кто-то сосредоточенно, в последний раз, проверял тяжелый свой рюкзак, будто от его содержимого зависела вся будущая жизнь – что, впрочем, недалеко от истины. Большую часть ребят, по правде сказать, я знал. Это были в основном казаки, мои братья по духу и по вере. И, что примечательно, никто из них не был профессиональным военным. Первое знакомство с подобной атмосферой, с этой своеобразной армейской подготовкой, происходило аккурат в этих стенах.

Те ребята, у кого за плечами имелись «горячие точки» – Афганистан, Чечня, – с деловитой важностью рассказывали, что должно быть у настоящего бойца в рюкзаке: нитка, иголка, бинт, жгут, пара сухарей да добрая фляга воды. Их советы были подобны драгоценным жемчужинам, брошенным в толпу, они жадно ловились молодыми и неопытными. Кто-то из будущих бойцов набрал с собой побольше домашних харчей – видно собирала заботливая жена, пытаясь вместить в рюкзак всю свою любовь и тревогу в виде пирожков, сала, домашнего хлеба. Иные, по-военному, брали с собой армейские ИРП – индивидуальный рацион питания, в простонародье – сухие пайки; их рациональность и практицизм вызывали уважение.

Интересно было наблюдать со стороны за этими людьми. Такими разными, словно собранными из разных эпох, и в то же время объединенными общими смыслами, общей целью, которая, как незримая нить, связывала их воедино. А люди были по-настоящему разные. Некоторым добровольцам было чуть больше двадцати лет – молодая кровь, еще не знавшая настоящих испытаний, но уже готовая к ним. А кто-то… кто-то был уже даже по моим меркам древним, с сединами в бороде и морщинами вокруг глаз, видевших многое. Точно такое же разнообразие творилось и в их одежде.

Кто-то щеголял в оливковой форме, сшитой, видать, на заказ, подчеркивающей статность и готовность. Кто-то был одет в армейский пиксель – таких были единицы, их вид внушал уважение к их службе. У кого-то виднелся костюм спецназа времен Афганской войны, пожелтевший от времени, выгоревший, но до сих пор хранящий отпечаток былой доблести. Но основная масса – она больше походила не на военных, а на туристов: спортивные костюмы, кроссовки, цветные пуховики ярких расцветок и те самые хозяйственные сумки, доверху набитые неведомым содержимым. Да даже не на туристов, нет, скорее всего, на торговцев с блошиного рынка, на челночников. Складывалось впечатление, что мы едем не на войну, а за товаром в когда-то дружественную Польшу или Турцию. Хотя с представителями и той, и другой страны в будущем нам предстояло столкнуться на поле боя – в разных ипостасях, правда, но столкнуться.

Люди из военкомата, которым предстояло нас сопровождать до следующей точки, суетились по-военному: то зачитывали списки, то отгоняли кого-то, то объясняли что-то по нескольку раз. И хоть это было нарушением всех уставных правил, нам, как каким-то избранным, было разрешено курить прямо на плацу. Дым тянулся к низкому небу, смешиваясь с паром изо рта. Через какое-то время появился батюшка – статный, с добрыми глазами – и представители власти, их лица были серьезны, даже немного скорбны. Мы выстроились, как могли, а не как полагалось на плацу. Прозвучали напутственные речи об Отчизне, о долге, о вере. Потом батюшка прочитал молитву, мощным, пробирающим до костей голосом, и я вдруг почувствовал, как что-то внутри отпустило.

И наконец, команда: «По автобусам!»

В такт этой команде, словно одобряя или предрекая, на дереве у самых ворот закаркали вороны. Громко, пронзительно, и в этом карканье было что-то зловещее. Кто бы тогда мог подумать, что в таком составе мы больше не построимся уже никогда? Что это по-настоящему последний раз, когда все эти лица, все эти судьбы сойдутся в одной точке.

Возле автобусов, больших, серых, неуклюжих, уже толпились чьи-то жены с детьми, друзья и прочие провожающие. Сцена, разворачивающаяся перед глазами, напоминала старинные фотографии отправки бойцов на фронт времен Великой Отечественной. Словно машина времени перенесла нас на десятилетия назад, но грусть и тревога были все те же. Женщины в привычной им женской суете бегали, охали и причитали. Кто-то пытался всунуть в сумки, и без того уже полные, домашних пирожков, кто-то – узнать у сотрудников военкомата, когда вернется благоверный. На что военный, сухо и привычно, отвечал: «Не больше недели».

Мне тогда запомнилась одна женщина. Она провожала своего сына, которому на вид было около двадцати лет. Высокая, статная, с гордой осанкой. Она, в отличие от остальных, не рыдала, не суетилась, не рвала на себе волосы. Складывалось впечатление, что она давала сыну последние, самые важные инструкции, наставления. Сразу видно – офицерская жена. Ее глаза, глубокие и мудрые, внимательно следили за каждым движением сына. Она перекрестила его трижды, поцеловала в лоб и отошла в сторону. На глазах женщины блестели слезы, но своим видом она не показывала, как ей тяжело, как рвется ее сердце. Она держалась, как держались в годы войны наши матери и жены. Помните завет жен русских офицеров – вместе преодолевать тяготы и лишения воинской службы. А парень так же четко, по-военному, попрощался с матерью и запрыгнул в автобус. Мне тогда этот парень показался до боли знакомым, словно я уже видел его где-то. Конечно, он напоминал мне моего старшего сына – Вадима.

Я вздохнул и тоже зашел в автобус. Сел с этим парнем. Его лицо, еще мальчишеское, было сосредоточенным, серьезным, но где-то в глубине глаз я видел огонек азарта, надежды.

– Привет, – поздоровался я, пытаясь завязать разговор.

– Здравия желаю! – По-военному ответил парнишка. Его голос был твердым, без дрожи.

– Служил? – снова поинтересовался я, пытаясь понять, откуда такая выправка. Парень замялся, опустив взгляд.

– Я по болезни не прошел на ВВК. Сказали, что не годен.

– Получается, служить не годен, а воевать годен, – хмыкнул я, и в моих словах сквозила горечь.

– А откуда такая военная выправка?

– У меня семья военных. Отец в Афгане служил, а старший брат в Чечне, – парень осекся, его голос дрогнул. – Оба погибли. Вот я и остался в семье за главного, получается. Есть еще младшая сестричка, но из мужчин я единственный, вот мама и переживает.

– А как звать тебя? – спросил я, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

– Вадим, – улыбнулся парень, и в этой улыбке была и горечь, и надежда.

«Вадим, ну точно, как моего сына», – подумал я, и образ моего старшего Вадьки встал перед глазами.

– Хорошо, Вадим, – сказал я. – Меня Дмитрий зовут. Я, честно говоря, в армии тоже не служил. Как-то со школьной скамьи пошел сразу учиться, а потом и работать в правоохранительные органы. Но с учетом того, что всю службу в милиции был оперативником, умением стрелять и тактикой, как входить в дом, обладаю.

– Я позывной себе выбрал «Симба», – слегка застенчиво сказал Вадим, и его тонкие пальцы нервно перебирали ремень рюкзака.

– «Симба»? – переспросил я, улыбнувшись, несмотря на всю тяжесть момента. – Это как львенка из мультфильма «Король-лев»?

– Ага, – кивнул Вадим. – Он просто, как и я, потерял отца, но не сдался перед трудностями и стал потом достоин своего отца – старого короля-льва. Наверное, поэтому, когда представилась такая возможность, я и записался на контракт, – продолжил Вадим, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто юношеский запал. – А какой у вас позывной?

– Не знаю, – пожал я плечами. И вправду, какой? Об этом я не думал. Многие ребята в автобусе, как я слышал, лихорадочно выбирали себе позывные. Кто-то брал сокращения от фамилии, кто-то грозные – «Выстрел» и «Клинок», кто-то вспоминал свои детские клички, чтобы хоть как-то отвлечься от гнетущей неизвестности. Я задумался. «Юрист», – вдруг промелькнуло в голове. Точно – «Юрист»! Ведь всю мою сознательную жизнь именно с этой профессией была связана работа. Сначала в правоохранительных органах, потом на гражданской службе.

– «Юрист» – мой позывной, – сказал я Вадиму.

– «Юрист» – это хорошо, – улыбнулся Вадим, и его глаза заблестели. – «Юрист» – это значит помогать людям.

Мы проезжали какой-то поселок, затерявшийся среди бескрайних степей. Я взглянул в окно, и сердце мое сжалось от щемящей красоты русского пейзажа. За окном проносились маленькие сельские избы, опрятные, с резными наличниками, окруженные палисадниками, еще не пробудившимися от зимнего сна. Деревья стояли голые, но уже ощущалось легкое дыхание весны – почки набухали, и в воздухе чудился тонкий аромат таящего снега и земли. Небо, бездонное и бескрайнее, было затянуто легкой дымкой, сквозь которую пробивались робкие лучи солнца, золотящие верхушки дальних холмов. Народ куда-то торопился: женщина с ведром шла по тропинке, мужчина на велосипеде, дети, мелькающие у околиц. Их жизнь текла своим чередом, не подозревая, какие события теперь определят их судьбу. Сколько в этом было мира, сколько безмятежности! И сколько боли от того, что мы едем этот мир защищать, и, возможно, ценой собственной жизни.

В автобусе с нами ехал представитель военкомата, крепкий мужчина средних лет, с усталым, но решительным выражением лица. Он сидел впереди, время от времени доставая какие-то бумаги.

– Товарищ майор, – обратился я к нему, преодолевая неловкость. – Просветите нас хоть, куда едем, на сколько и какие будут задачи? – поинтересовался я, пытаясь собрать хоть какую-то информацию.

– Значит, едем мы пока в Ростов, – начал он, глядя в окно. – Там будем контрактоваться еще раз. Первые бумаги мы подписывали и фотографировались в военкомате, вы же помните.

Да, помнили. И, ох, как мы потом вспомнили! Эти слова, сказанные майором, проросли горечью спустя месяцы. Сколько потом пришлось оббегать кабинетов, сколько закрытых дверей, доказывая, что мы ехали защищать Родину и что мы там были. При этом первый отказ в выдаче удостоверения ветерана боевых действий пришел именно из военкомата. Те самые люди, которые так быстро нас собрали в бой, так же быстро от нас отказались. Потом были долгие переписки, десятки отказов из Министерства обороны. Ухмылки тыловых кабинетных вояк, мол, что мы хотим, мы там были как наемники и за деньги… Но это все было потом, после войны. А пока мы ехали все с одной мыслью – мы нужны сейчас своей Родине.

– После, насколько я знаю, – продолжил майор, – вас сформируют по отрядам и, скорее всего, на неделю отправят как группу сопровождения в охранение гуманитарных грузов.

– А оружие нам хоть дадут? – крикнул кто-тоиз пассажиров, смеясь.

– Мы хоть воевать будем? – ухмыльнулся другой.

– Воевать будут другие, – улыбнулся майор, его улыбка была странной: то ли усталой, то ли циничной. – Воевать будут настоящие военные. Ваша задача – снять с них эту нагрузку с сопровождением, – продолжил он.

В автобусе стало тихо. Кто-то вдруг затянул протяжную казачью песню «Не для меня», и ее слова, полные тоски и обреченности, пронзили тишину. А я снова уставился в окно, наблюдая за проплывающими домами и огородами. В этот момент мне казалось, что эта песня обо всех нас, обо всех, кто ехал в этом автобусе, оставляя за собой мир.

Ближе к ночи, когда последние отсветы заходящего солнца растекались по небу багровыми мазками, мы, наконец, прибыли в Ростов. Автобусы, словно гигантские усталые звери остановились возле какой-то туристской базы. Воздух здесь был совсем другим – не привычный крымский, а с легкой примесью промышленных запахов, смешанных с влажным речным ветром. Домики, где нам предстояло ночевать, приземистые, деревянные, с потускневшими вывесками, казались чем-то из давно забытого прошлого. Нам показали наши новые обители, закрепили за нашей разношерстной группой старшего.

Этот старший – мужчина средних лет с выражением лица, будто высеченным из камня, построил нас под навесом, где свет единственной тусклой лампочки создавал причудливые тени. Он еще раз сверил списки, предоставленные майором, с присутствующими, разбил нас по отрядам и объявил, что завтра, ровно в шесть утра, мы должны быть на этом же месте для дальнейшей регистрации. Голос его был ровным, безэмоциональным, но каждое слово отпечатывалось в памяти свинцовой тяжестью.

Помимо нас на базе было еще около трехсот человек. Они, словно разноцветные осенние листья, кружились в небольших группах. Кто-то звонил домой, его голос, полный надежды и фальшивой бодрости, разносился в ночной тишине. Кто-то кучковался возле гитариста; струны, казалось, плакали, выводя знакомые до боли хиты группы «Кино» «Группа крови на рукаве» и неунывающего «Сектора газа» «Туман». Запах сигаретного дыма витал над толпой, смешиваясь со смутным ароматом тревоги.

Кто-то, молодой и полный сил, показывал спортивное мастерство на турнике, пытаясь развеять внутреннее напряжение, а кто-то просто стоял в сторонке, в тени, и курил. Молча, пряча в руке уголек от сигареты, не вникая в этот шум толпы, но и не впуская толпу в себя, ни с кем не знакомясь и не общаясь. Поза и взгляд последних выдавали в них людей, уже познавших войну.

Уже по прошествии своего военного времени я понимаю, что эти угрюмые и нелюдимые дядьки и были настоящие профессионалы. Не знакомиться, не сближаться, не спрашивать имен и судеб, не становиться частью рассказчика – ведь так гораздо проще психологически терять человека. Сегодня ты познакомишься, спросишь, как поживают его дети, или пригласит ли он тебя на свадьбу, а через час твой новый друг уже «200». И ты воешь, как раненый зверь, проклинаешь все и вся и коришь себя, что не смог его спасти. Знаете, сейчас я это стал понимать более отчетливо: солдат на войне становится не человеком, а такой же военной силой, как, например, танк, гаубица или миномет. И исчисление потерь идет не по именам «Сережка», «Пашка», а по сухим цифрам. Да так, наверное, легче принимать всю ужасную действительность войны, не знакомясь и не привыкая к людям.

Эмоциям не место на войне. Если на войне быть с человеческими эмоциями, чувствовать радость, горе, сострадание, вину, то через короткий промежуток времени можно просто сойти с ума от пережитого ужаса, горя и страха. И тебе приходится убрать все эмоции и стать просто цифрой в строю, просто позывным, просто живой силой. Наверно, именно поэтому так часто люди, которые возвращаются с войны, открывают в себе талант писателя, барда или поэта. Или, как герой Федора Бондарчука из фильма «9 рота», начинают просто пить. Не от радости, что вернулись живыми домой, не от горя, что вернулись не все, а просто пить, как заправский пьянчуга, чтобы все забыть. Память – хитрая штука. Нет-нет да и вернет тебя флешбэком обратно в окоп. Да так, что ты, как наяву, чувствуешь липкую от пота форму, видишь отчетливо в бруствере дырку от пули, которая прошла от твоей головы в каких-то нескольких сантиметрах. Чувствуешь запах от сгоревшего масла твоего автомата вперемешку с запахом травы и крови. И слышишь крики, пронзительные, душераздирающие, стопорящие тебя на месте как вкопанного, твоего товарища, которому только что оторвало ноги. И так каждый день, изо дня в день, всю жизнь.

Такая вот расплата твоего организма за твою смелость и твое решение стать добровольцем. И ты понимаешь, что понять тебя не могут те, кто это не прошел. Клинические психологи могут долго рассуждать, обзывать это научными терминами в виде посттравматического расстройства, но понять, понять тебя может только тот, кто сам это прошел, кто ощутил это на собственной шкуре. Кто так же, как и ты, ночами во сне поднимает взвод в атаку или перебегает от укрытия к укрытию от снайперской пули, или кто как завороженный стоит и смотрит на салют из растекающихся огоньков кассет фосфора в небе над твоей головой. Нет, этого не дано понять супруге, которая обижается на тебя, когда просит пойти погулять после твоего возвращения с войны домой с твоим ребенком, которого ты не видел полгода. Нет, она не может понять, что тебе просто страшно выходить во двор на «открытку» – открытую местность, что ты как дурак ищешь глазами по крышам девятиэтажек отблеск прицела затаившегося врага. Никто не поймет, что тебе непривычно видеть столько людей в гражданской форме, что ты передвигаешься аккуратно, под прикрытием козырьков от дома к дому, чтобы тебя не «срисовала» вражеская птичка, что ты хочешь просто тишины, но та же тишина очень пугает, ведь после тишины обычно идет вражеский «накат». Да, со временем, если продолжать работать над собой и бороться со своими демонами, ты сможешь эти приобретенные синдромы и навыки в себе притушить, привыкнуть к размеренной мирной жизни, но это потом, со временем. А пока… пока тебя может понять только брат по оружию. А он или ушел на новый контракт, или, к сожалению, уже лежит в земле. В таких ситуациях очень помогает творчество. Да, культура, как и религия, становится тем спасительным маяком: ты не держишь свои чувства и переживания в себе, а через свои стихи, песни и молитвы отдаешь их на строгий суд другим и Богу.

Всю ночь не спалось. Я ворочался с боку на бок на скрипучей койке, вдыхая затхлый запах старого матраса. Мысли роились в голове словно мухи, назойливые, жужжащие, не дающие уснуть. Успокаивало лишь одно, хоть и призрачное обещание: все это должно скоро закончиться, не успев даже начаться.

«Через неделю будете дома», – слова майора эхом отдавались в сознании. И я, наивный, верил, поэтому, дождавшись четырех часов утра – для кого-то еще ночи, а для меня уже начала нового дня – я встал. Умылся холодной водой, побрился затупившейся бритвой, подогрел кипятильником кружку растворимого кофе, отправил короткое, полное оптимизма приветственное сообщение своим родным в Крым и вышел на улицу покурить.

Утро, а точнее еще ночь, встретила меня пронзительной свежестью. Воздух был морозным, чистым и таким терпким. В нем чудился запах осени, несмотря на конец марта, смешанный с еле уловимым ароматом сырой земли. Небо начинало светлеть на востоке, разливаясь нежными розовато-серыми оттенками, и обещало скорый рассвет. Как выяснилось по уголькам от сигарет, «выспавшихся» был не один десяток человек. Мы стояли как призраки в этом предрассветном сумраке, обмениваясь короткими фразами, шутками, пытаясь узнать, как у кого обстоят дела дома. Так и прошло пару часов, пока не пришло время назначенного построения.

К шести часам на наше построение подошел назначенный со вчера старший. Это был мужчина с не запоминающейся внешностью, лет 35–40, среднего роста и телосложения. На нем был оливковый камуфляж, который сидел как влитой, и тактические кроссовки фирмы «Lowa». Его выправка, его походка напоминали профессионального спортсмена – поджарого и целеустремленного. А неестественный загар сразу подталкивал к мысли, что человек только что вернулся из командировки из какой-то южной страны, может быть, даже с другой части света. Он объяснил, куда мы должны пройти с паспортами для дальнейшего оформления, показал, где будем завтракать.

Мы двинулись строем на оформление. Возле здания, где проходило наше контрактование, стояли люди, очень похожие на нашего старшего. Такие же поджарые, с цепкими взглядами. Они подходили к каждому из нас, словно хищники, выискивающие добычу. Спрашивали, кто где служил, у кого какой есть боевой опыт, и не хотим ли мы пойти в их отряд. Звучало это обычно с легкой ухмылкой, полной цинизма: «Братан, вас сейчас отправят на мясо в самое пекло, давай лучше к нам в отряд. У нас есть и «снаряга», и новомодные «птички», и вообще будешь цел, и, может, повезет – вернешься живым и здоровым домой». А на наши наивные слова, что мы тут всего на неделю сопровождать грузы, они лишь басовито ржали и говорили: «Пацаны, вас нае…ли!»

Пока мы ехали в автобусе в Ростов, негласно, глазами, жестами, едва уловимой солидарностью мы определились, что будем держаться вместе. Что при подобном случае по отрядам расходиться не будем, поэтому на подобные предложения от вербовщиков, мы, как от цыган, навязчиво предлагающих злато, пытались отшучиваться или просто не продолжать разговор. Когда подошла моя очередь, я зашел в кабинет. Кабинет выглядел, как в фильмах про КГБ: темные стены, тяжелый запах пыли и старых бумаг, тусклый свет лампы под зеленым абажуром, отбрасывающий причудливые тени на два стола. За столами сидели двое парней в штатском, чья неприметная одежда, напротив, привлекала внимание своей выхолощенностью. Глаза у них были внимательные, цепкие, скользящие по каждому лицу, выискивающие что-то свое. Один из них, с проницательным взглядом, попросил мой паспорт и военный билет.

– Ну что, не уговорили тебя в новый отряд на улице? – спросил он у меня, улыбнувшись уголками губ.

– Нет, – буркнул я. – Мы определились, что будем держаться все в одном батальоне.

– Это правильно, – сказал второй, кивнув. – Не обращайте внимания на них, – продолжил первый особист – так я для себя окрестил этих ребят в штатском, и, как оказалось, не сильно ошибся.

– Сейчас на фронте толковых ребят не хватает, а задачи нарезают такие, чтобы мы за неделю закончили специальную военную операцию, вот они и мечутся в поисках свежей крови. Не судим? – спросил первый особист, и его взгляд скользнул по моим рукам, по татуировкам.

– Времени не было! – ответил я с усмешкой. На немой вопрос второго особиста я пояснил, что сразу после школы решил стать милиционером, потом, после окончания службы, госслужащим, и так вот до сегодняшнего дня всю сознательную жизнь на государевой службе и пробыл.

– А чего не космонавтом? – шутливо спросил второй особист, и в его глазах блеснул едкий огонек.

– Я после того, как Белку и Стрелку отправили в космос без их согласия и разъяснения возможных последствий, руководству Роскосмоса не доверяю, – пошутил я, – а юрист вроде как и сам знает, чтобы его не обманули, и другим может помочь!

Особисты засмеялись, оценив мою шутку.

– Да и отец особого выбора мне, кем быть, не оставил, – продолжил я, вспоминая давние события.

Вообще, моя судьба после школы складывалась не совсем по тому плану, по которому я ее наметил. Я, как молодежь 90-х, конечно же, хотел быть не милиционером, а бандитом. На тот момент мне казалось, что они, бандиты, живут богато и красиво: блатная романтика, правда, недолго. Сейчас это очень схоже с работой в штурмовых подразделениях: красиво, но недолго. Еще в школе я увлекся восточными единоборствами. Время было неспокойное, и каждый мальчишка должен был уметь за себя постоять. И даже к началу 11-го класса выполнил норматив кандидата в мастера спорта по тайскому боксу, который очень был похож по стилю на уличную драку, без серьезных ограничений в ударной технике. Среди своих сверстников на районе я пользовался авторитетом. Тогда с еще неокрепшей психикой, но с набитыми кулаками, нас с другом приметили одни крепкие парни с соседнего района, предложили съездить на «стрелку», на которой нужно было поспаринговаться на свежем воздухе, за что нам обещали заплатить по 200 бакинских. Нас тогда привезли в одну из лесополос, там были пацаны как с нашей стороны, так и со стороны, недружественной нам. Вышли старшие от нас и от них, что-то обсудили, и мы разъехались, так и не размявшись. Но обещанные деньги нам за участие тогда заплатили. Придя домой счастливым, я пригласил вечером свою девушку в ресторан, а маме сказал, что заработал деньги на спорте. Когда в обед пришел с работы отец, мама, конечно же, ему похвасталась моим достижением. Он по-оперски задал мне пару уточняющих вопросов, а отец на тот момент был заместителем руководителя РУБОПа, потом попросил мать выйти из комнаты, типа у нас должен состояться мужской разговор, и не успел я рассказать ему о своем решении стать «профессиональным» спортсменом, как он всыпал мне по первое число, пояснив, что они вели эту встречу, там работал их внедренный оперативник, и что все могло закончиться очень плохо, со стрельбой и трупами. Тогда он и принял решение, что дальнейшую свою судьбу мне нужно связать с правоохранительной деятельностью.

– Кем служил в милиции? – спросил один из особистов, возвращая меня в настоящее.

– На оперативных должностях: сначала в уголовном розыске, потом уже в РУБОПе и Госнаркоконтроле по линии борьбы с преступными наркогруппировками, – ответил я.

– То есть оружием владеешь, стрелять умеешь? – уточнил особист, и его взгляд стал еще более цепким.

– Владею и умею, в институте даже стрелял на соревнованиях за сборную, – ответил я, чувствуя, как внутри просыпается старый азарт.

– Звание есть? – спросил он.

– Да, майор милиции.

– Тогда оформляем тебя в командный состав, – сказал особист, и в его голосе прозвучало удовлетворение.

– Тем более, как я понял, ты и азами тактики обладаешь. Сможешь дом штурмануть?

Тут я слегка опешил.

– А как мне это может пригодиться при сопровождении грузов? – спросил я у особиста. В этот момент мое лицо, должно быть, выражало неподдельное удивление.

– Каких грузов? – удивился особист, и в его глазах мелькнула искорка.

– …нам в военкомате сказали, что мы едем на неделю сопровождать гуманитарные грузы из Таганрога в Донецк, – ответил я, слегка растерявшись, отчетливо осознавая всю нелепость и наивность своих слов, – чтоб снять нагрузку с настоящей регулярной армии…

Тут оба особиста уже не сдержались: громкий хохот наполнил маленькую комнатку, отразился от стен и, казалось, сотряс пыльные бумаги на столах. Видно, это мое изречение понравилось им еще больше, чем шутка про космонавта, которая хоть и вызвала улыбки, но не такой фейерверк веселья. Они смеялись до слез, запрокинув головы, и я стоял перед ними, как школьник, рассказавший глупый анекдот не к месту.

– Да, – отдышавшись, сказал один из особистов, утирая проступившие от смеха слезинки. В его голосе все еще звенели отголоски веселья. – Задачи у вас будут разные, вы же теперь не просто регулярная армия, а элита элит – военный спецназ! – произнес он это с нарочитой театральностью, словно наслаждаясь эффектом, произведенным его словами. – О «Редуте» что-то слышал? – спросил он, и в его взгляде читалась проверка, испытание.

– Нет, – ответил я, пытаясь осознать весь поток новых сведений. Мозг лихорадочно перерабатывал информацию, пытаясь ухватиться за что-то знакомое, но все плыло.

– Это как бы подразделение добровольцев, сформированное бывшими сотрудниками спецназа ВДВ и ГРУ на базе Министерства обороны, для решения самых сложных задач по всему миру, – продолжил особист, с каждым словом отчетливо обрисовывая картину, которая совсем не вязалась с гуманитарными конвоями.

– Вон ваш старший по отряду с позывным «Грек» перед вашим приездом вернулся из «отпуска» из Африки, – добавил он, и тут я понял. Вот откуда этот неестественный загар! Вот откуда эта его невозмутимость и отточенные движения. Туман рассеивался, и передо мной открывалась совершенно иная реальность.

Обучение тактической медицине вновь прибывших бойцов

Понимая, что нас отправляют явно не в Таганрог, и уж тем более не просто сопровождать грузы, я, хоть и чувствовал себя крайне неловко, но решился задать прямой вопрос, который мучил меня с первых слов особистов:

– Куда хоть едем? – В моем голосе, несмотря на все усилия, проскользнула нотка тревоги.

На что один из них, подмигнув, ответил: «Не ссыте, пацаны, вам там понравится!» В его голосе была смесь добродушной насмешки и стальной уверенности. Он знал, что говорил, и это знание одновременно успокаивало и пугало. После нашего разговора нам вручили несколько бумаг на подпись. Бумаги эти были сухими и канцелярскими, но за каждой строчкой скрывался совершенно иной, порой трагический смысл: одна из них – о неразглашении государственной тайны, другая – на какую карту переводить зарплату. Зарплату? Мы были очень удивлены тому, что нам будут платить за нашу работу. Повторюсь, все, кто был в нашей группе, ехали с одной целью – защищать интересы нашей Родины. А что Родина собирается нам еще за это и платить, было приятной неожиданностью. Была и еще одна, самая тяжелая и, пожалуй, самая отрезвляющая бумага, которая вгоняла в ступор, – это заявление, кому из родственников сообщить в случае смерти бойца о его гибели и где похоронить. Я прокрутил в голове, кому бы из близких можно было отправить похоронку. И понял, что женщинам – ни в коем случае: это их убьет. Поэтому я записал отца, который многое повидал и, я надеялся, выдержит. А вот место похорон… Тут, даже посреди этого фарса и трагедии, не обошлось без черного юмора. Ну, нельзя на войне без шутки, иначе сойдешь с ума. Я написал: «На Красной площади».

Особисты опять заржали. Видно, сегодня я сделал их день. Мои шутки, наивные и почти детские, хоть как-то разряжали обстановку в этой душной, пропитанной решением судеб комнате.

– А позывной ты себе придумал? – спросил один из них, уже без смеха, с серьезным видом.

– Да, «Юрист», – ответил я, и это имя тут же стало частью меня. Я осознал, что нет больше никакого Дмитрия, бывшего милиционера, любящего мужа и многодетного отца, есть только боевая единица «Юрист». Быстрым, решительным шагом я вышел из кабинета, оставив за собой его запах пыли и смех. Дверь захлопнулась, и я почувствовал, как новый мир, безвозвратно изменивший меня, распахивает свои жадные объятия.