К первому бою очень сложно подготовиться. Да, наверное, к любому бою сложно подготовиться. Он происходит не как у спортсменов на ринге, где ты точно знаешь правила, соперника, его тактику. Невозможно до прямого огневого контакта посмотреть на тактику противника, просмотреть видеофильм о сильных и слабых сторонах, применить знания, которые ты получил на тренировке. Все происходит здесь и сейчас. Все о том, что ты читал, смотрел и слушал, забывается, ты начинаешь действовать, как зверь, как хищник, на каких-то врожденных глубинных рефлексах. Нет, безусловно, тактика боев, а особенно городских, подразумевает алгоритм определенных действий: будь то работа штурма, огневого подавления точки противника, быстрая смена дислокации после трех-четырех выстрелов минометных групп, но этот опыт приходит не во время учебы, не на полигонах, а в реальном жестоком бою. Я имею в виду сейчас прямой контакт, когда ты видишь своего противника и понимаешь, что одно твое неверное движение приведет к завершению твоего бренного пути. Невозможно будет пересохраниться или начать сначала, но об этом на адреналине ты перестаешь думать. В голове одна мысль: или ты, или тебя. Время тогда становится неподвластным законам природы. Оно может растянуться на вечность, хотя прошло не больше часа, или наоборот, сжаться до короткого мига, хотя пройдет несколько часов. Такой же физиологический диссонанс можно наблюдать и с человеческими особенностями организма.

Прав был Ганс Селье, который полагал, что человеческий организм в минуты стресса способен на сверхусилия или сверхреакцию. Селье не считал стресс вредным, а рассматривал его как реакцию, помогающую организму выжить. И вправду, в минуту стресса, если это, конечно, контролируемый стресс, человек может сделать невозможное. Увидеть на большом расстоянии противника, уловить незначительный звук или преодолеть значительное расстояние в полной выкладке еще и за время, которому позавидует любой спринтер. Ты не бежишь – ты летишь, словно под тобой не земля, а воздушная подушка. Помню, начинаешь движение от точки к точке, от «девятки» (девятиэтажный дом) к «девятке». Несешься, как раненый лось, на полусогнутых ногах, слышишь, как справа тебя прикрывают твои «огоньки» (группа огневого прикрытия), и только видишь, нет, даже не видишь, а чувствуешь, как в то место, где только что была твоя нога или голова, с веселым рикошетом заходит пуля противника. Взор становится туннельным, ты видишь только то место, до которого нужно добежать, и в голове, как нарочитый сержант в армейке, начинаешь сам себя подгонять – быстрее, солдат, еще быстрее! Потом добежал, остановился, отдышался, посмотрел, не ранен ли, а то на адреналине можно просто этого и не почувствовать и банально «вытечь», потерять много крови. Смотришь на то расстояние, которое только что преодолел, потом на часы, и понимаешь, что физически это просто невозможно сделать. Невозможно пробежать так быстро, с такой нагрузкой.

– Ну что, готов? – с улыбкой, которая не вязалась с серьезностью момента, сказал Саид. – Есть тут одно место, засел их пулемет, и надо его потушить. Мои как раз на него нарвались, когда проводили зачистку квартала, чуть всех пацанов не положил, хорошо, что только «300», и то легкие.

Слова эти были словно молотком по наковальне, отрезвляя от внутренних размышлений.

– Да, – продолжил парень, который зашел в импровизированный штаб практически за нами.

Его форма была вся в пыли, а на лбу виднелось рассечение, из которого тонкой струйкой сочилась свежая кровь и капала ему на щеку, оставляя грязные разводы. Парень снова растер тыльной стороной ладони кровь по щеке, его глаза горели каким-то диким, невыразимым огнем.

– Такое впечатление, что этот пулемет, как из голливудского фильма, когда начал по нам работать, огонь не прекращался, не давал не то что подойти, а голову поднять. Мы, конечно, попытались его потушить, но бестолково, пришлось отойти.

– Ты, Щорс, шел бы к Доку, пусть рану тебе обработает, – сказал парню Саид, и в его голосе прозвучали нотки не свойственной ему заботы.

– Командир, да какая это рана, так, царапина, – улыбнулся парень, и его глаза засверкали. – Сейчас отдышусь и снова хочу с пацанами к этому «гнезду» сходить, попробовать его выкурить.

В его словах я услышал эту отчаянную, безумную храбрость, которая рождается только на войне.

– Вот, – продолжил Саид, – отдышись, возьми БК и, кстати, заодно и нашего гостя возьмешь на обкатку, им скоро к нам заходить, хочет глазами понять, что к чему.

Сменив тон с командного на отцовский, Саид с улыбкой продолжил:

– И заклей лоб, а то сам весь «вытечешь» и пол зальешь.

– Значит, смотри, – продолжил Саид, уже обращаясь ко мне. Его палец с натруженной мозолью указал на ксерокопию топографической карты какого-то района Мариуполя, которая лежала у него на столе, потрепанная многочисленными прикосновениями, – вот тут засел их пулеметчик, задача вашей группы будет его «положить».

– А что, «артой» нельзя дать по этому дому? – удивился я.

Мой мозг, еще вчера мирный, пытался найти логичное, привычное решение.

– Понимаешь, – с грустной улыбкой продолжил Саид, – имеется информация, что в квартале есть «мирняк», мирное население, а наша задача номер раз – по максимуму сохранить им жизни.

– А чего они не уехали? Я вроде слышал, что с нашей стороны им открыт гуманитарный коридор? – удивился я, ведь по телевидению так много говорили об этом.

– С нашей, да, – продолжил Саид, в его голосе прозвучала горечь, – а нацики их специально не выпускают, понимают, что, если гражданские будут из города выведены, мы их сразу, этих чертей «азовцев» сожжем. Вот и используют «мирняк» в качестве живого щита. Знаешь, – продолжил Саид, его взгляд стал жестким, – как они свои «укрепы» делают? Загоняют в здание гражданских в качестве заложников на этажи, а между ними ставят или снайперские гнезда, или пулеметные расчеты, а на крышу – «ягодка на торте» – миномет. Знают, гады, что мы «коробочками» их отрабатывать из-за «мирняка» не будем, вот и приходится каждое такое здание «пешком» отрабатывать, из-за этого и несем большие потери среди бойцов, – он горько усмехнулся, посмотрел мне в глаза, закурил, глубоко затянулся и снова уткнулся в карту, словно она могла дать ответы на все вопросы.

Стодвадцатимиллиметровая мина с приветом от Юриста

– Что, кстати, у тебя из оружия есть? – не отрывая взгляда от карты, продолжил Саид, его голос был глухим.

– Ну, – замялся я, – нам выдали автоматы 5,45, к нему два дополнительных рожка на «штурм» и ПМ.

Саид оторвал взор от карты, посмотрел на меня, и его лицо озарила веселая, беззаботная улыбка.

– Ну, с такой снарягой ты будешь лучшим штурмовиком! – рассмеялся он, и от его смеха стало неловко.

– А что не так? – не понял я, чувствуя себя глупо.

– Как бы тебе это сказать, – продолжил весело Саид, обдумывая, как бы помягче преподнести мне суровую правду, – из всего вышеперечисленного рабочим для дома будет только «короткий», то есть только пистолет. А с учетом того, сколько вам выдали магазинов на АК, хватит твоего БК ну… – Саид театрально задумался, – минут на пять боя, и то в случае того, если будешь одиночными стрелять, а не спустишь сразу всю обойму. И да, 5,45 по дому не работает, – уже наставническим, серьезным тоном продолжил он. – В доме работаем только 7,62. 5,45 как черт рикошетит, были случаи, когда бойцы открывали огонь и обнуляли от шальных пуль себя и товарищей. Ну… – продолжил Саид, – или нож, – он посмотрел на меня, его взгляд был прямым и тяжелым. – Оставишь свой «длинный» у меня, а я тебе дам свой 7,62 и смотри… не потеряй… – Конечно же, он сказал не это слово, а более острое, но «не потеряй» было его сутью, его предупреждением.

В комнату вернулся Щорс. На лбу у него виднелась свежезашитая рана, обработанная йодом и заклеенная пластырем, теперь это выглядело как боевой орден.

– Ну что, командир, так норм?

– Да, – сказал Саид, – другое дело.

Он пригласил кивком головы нас к карте.

– Смотри, – Саид показал пальцем на карту, – этот район условно наш.

– Почему «условно»? – удивился я, мой мозг не мог привыкнуть к этой военной терминологии.

– По тому, как противник готовился к этой войне, – продолжил Саид, – и нарыл кучу подземных ходов. Были случаи, когда мы выбивали его из «квадрата», шли вперед, а он по канализации спускался и оказывался у нас за спиной. Именно поэтому полной уверенности, что вы никого из «укропов» там не встретите, у меня нет.

Саид продолжил, обратившись к «Щорсу»:

– Где пулемет вас накрыл?

«Щорс» посмотрел внимательно на карту, его взгляд бегал по условным обозначениям.

– Он работал вот из одного из этих домов, точно сказать не могу.

– Понятно, – вздохнул Саид, и в его голосе прозвучало легкое раздражение. – Идти по «открытке» и заходить с улицы к ним не вариант, сто процентов, где-то должен сидеть их снайпер, эту тактику мы уже ощутили на собственной шкуре. Если по вам работал только он, значит, «гнездо» снайпера он собой перекрывал. Значит, пробуйте заходить с обратной стороны через огороды.

– Хорошо, Саид, – отрапортовал Щорс.

– Внимательно смотрите при заходе в дом на «сюрпризы»: скрытые противопехотные мины и растяжки с гранатами. Их враг «сеял» в городе, как озимые, в большом количестве.

Саид посмотрел на бойца, и его взгляд стал строгим, предупреждающим. – Помнишь, как Фома при отработке дома стянул собой целую «гирлянду»? – обратился Саид к нему.

– Да, – невесело ответил Щорс, и на его лице промелькнула тень воспоминаний. «Фома» был бойцом из группы Щорса, они вроде как с детства дружили, учились в одной школе, вместе записались ополченцами, вместе служили под командованием Саида. В одной из проводимых зачисток помещений Фома зацепился бронежилетом за рыболовный крючок самодельной растяжки, на которой было прицеплено сразу три гранаты, на войне такие ловушки называли «гирляндой». Такие гирлянды враг вешал практически в каждом доме. Кроме того, на улицах было разбросано много «лепестков» – противопехотных фугасных мин ПФМ-1, которые ждали своих незваных гостей.

– И да, – Саид взглянул на Щорса, и его взгляд был жестким, требовательным, – просьбу мою беречь «гостя» помнишь?

– Буду беречь как родного, командир! – улыбнулся Щорс, его зубы ослепительно блеснули в полумраке.

– Ну тогда все, – улыбнулся Саид, – бери пацанов, «буханку» и с Богом.

Саид, как и обещал, дал мне свой видавший жизнь автомат, а к нему восемь снаряженных магазинов, еще и почти треть «цинка» насыпал россыпью в «мародерку», маленький тактический рюкзак, который я закрепил на спине. Он окинул взглядом мой боевой прикид, довольно улыбнулся и хлопнул по-дружески по плечу. Я почувствовал этот удар, как некий пропуск в совершенно новый, неведомый мне мир. Мы погрузились в «буханку» Щорса. Зарычал мотор, и мы поехали на мое первое боевое задание. Ребят, которые ехали со мной в «буханке», не считая Щорса и водителя, было трое. На вид им всем было не больше двадцати пяти лет, но по взгляду читалось, что всю сознательную жизнь они провели на войне, их глаза были старыми, умудренными, словно они повидали больше горя, чем кто-либо мог вынести.

– Меня, кстати, Дима зовут, – сказал я и осекся, почувствовав, как мой язык заплетается, – то есть Юрист.

Щорс улыбнулся и протянул мне свою руку:

– Олег, Щорс.

Зачастую, как потом я понял, когда боец на войне выбирает себе тот или иной позывной, его особо не спрашивают о причине выбора. Порой кто-то себе берет позывной по детской кличке, кто-то по любимому герою из фильма, кто-то выбирает для себя что-то устрашающее, а были случаи, когда человек не мог себе выбрать позывной, или с таким позывным уже кто-то ходил, и позывной выбирал компьютер рандомно. Очень часто, как оказалось, бойцы выбирали себе позывной «Кот» с отсылкой на его девять жизней. Иногда получалось, что в одном отряде образовывалось сразу несколько «Котов», такая себе кошачья боевая группа. Помню, один из наших старожилов смеялся, когда наши три новобранца выбрали себе позывной «Кот»: «Вы уже если все «Коты», то хоть не ходите бездомными, придумайте себе имена «Барсик» там или «Мурчик», а то когда в эфире «Кота» вызываешь, и вы все в унисон начинаете отзываться, очень мартовскую ночь напоминает».

Мне стало интересно:

– Олег, а почему Щорс?

Олег засмущался.

– Да мне моя бабка в детстве рассказывала, что вроде как ее отцом был тот самый Щорс, красный командир, и сражался он на этих землях с такими же петлюровцами, которые сегодня власть в Киеве захватили. Вот в честь своего славного прадеда и его подвигов, и я продолжаю традиции.

Я тогда, помню, задумался, а ведь и вправду, сегодня правнуки славных командиров, таких, как Щорс и Ковпак, через столько лет сражаются на тех же землях за ту же идею с отпрысками Петлюры и Бандеры. История закольцевалась, но уже со смертельным исходом.

Мы замолчали. Тишину наших мыслей перебивала только музыка из магнитофона, на которой неизвестный автор под баян пел шуточную военную песню:

«Буханка» резко затормозила возле какой-то девятиэтажки. Мотор заглох, и наступила звенящая тишина, нарушаемая только далеким грохотом артиллерии.

– Все, приехали, – скомандовал водитель, его голос был сухим и отрывистым, – дальше своим ходом, а то нас «птички» срисуют.

Наша группа вышла из машины, и, договорившись, где и когда нас будут подбирать, мы двинулись за Щорсом. Он двигался уверенно, как хищник в родных лесах, пригнувшись, осматривая каждый уголок. Вокруг нас царил апокалипсис. Разваленные девятиэтажки, некогда полные жизни, теперь стояли скелетами, их пустые глазницы-окна смотрели в небо, сквозь них гулял ветер, подвывая, как безумная собака. Частные дома, что еще недавно были уютными гнездами, превратились в груды обгоревшего кирпича и щебня. Кое-где торчали обгоревшие балки, словно кости, вырванные из чьего-то тела. На улицах валялись искореженные остовы машин, их металлические внутренности выглядели, как чудовищные, вывернутые наизнанку кишки. Всюду были осколки стекла, битый кирпич, куски бетона – каждый шаг сопровождался хрустом под ногами. Я смотрел на это все, и в голове роились мысли, наперебой с адреналином, который уже начинал циркулировать в крови. За одним из этих разбитых окон мог скрываться вражеский снайпер или просто случайный мирный житель, обезумевший от страха, который, прячась от войны, попал под огонь своих же защитников. Мысли хаотично метались, норовя сбить с толку его, невидимого, но ощущаемого. Я вертел головой по сторонам на 360 градусов, как нас учил инструктор, пытаясь охватить все, но этот город был слишком велик для одного взгляда.

– Да не верти ты башкой так, а то оторвешь, – тихо просипел Щорс, его голос был сухим, но нежным, как предупреждение опытного отца. – Все равно, куда смотреть, тут опыт нужен – мои ребята будут за периметром передвижения наблюдать. Если вдруг увидишь, что мы все упали или куда-то бежим, то делай то же самое, а так, смотри сейчас внимательно под ноги, на что наступаешь, чтоб тебе ненароком ногу не «отстегнуло», а Саид мне за это мою голову не «отстегнул, – его слова были суровой правдой, без прикрас, и я понимал, что он не шутит.

Так мы прошли около двухсот метров. Каждый шаг давался с трудом, казалось, что воздух вокруг наэлектризован и предвещал какую-то беду. Я услышал какой-то странный приближающийся звук, похожий на зубную бормашинку.

«Странно, – подумал я про себя, пытаясь расслабить напряженные от нервов мышцы лица, – при такой разрухе, которая вокруг, работает какая-то случайно уцелевшая стоматология».

Не успел я в голове «смакануть» свою мысль про стоматологию, как крепкая, жилистая рука Щорса схватила меня за бронежилет и силой вкинула в подъезд ближайшего дома, куда забежала уже наша основная группа.

– «Птичка», – прошипел Щорс, его лицо стало твердым, как камень, – значит, где-то и «гнездо» ее.

– Наша? – обрадовался я, в моей еще наивной голове возникла надежда на помощь.

– Да какая наша, – раздосадованно скривился Щорс, – наши еще такие не придумали, натовские, – в его словах прозвучало не только сожаление, но и неприятие чужой превосходящей технологии. – У нас ведь как сейчас, – продолжил тихо Щорс, его глаза были устремлены в пустоту, словно он видел там все прошлое и будущее, – две команды только у штурмовиков на вскрытие и на подавление огневой точки противника: это разведка боем, когда собой вскрываешь, откуда враг стреляет, и «вызываю огонь на себя», чтоб по твоему квадрату смогла наша арта прицелиться. А у них, видишь, все по-взрослому: технологии, – и Щорс поднял указательный палец вверх, словно указывая на небеса, откуда, возможно, и прилетела эта «птичка». – Вроде улетела, парни, теперь предельно внимательно. Значит, где-то сидит их снайпер или корректировщик. «Балу», передай в «эфир», что в таком-то квадрате мы срисовали их «птичку», чтоб наши «соседи» были аккуратнее.

На самом деле мы в нашей миссии были не одни даже на этом небольшом, казалось бы, участке фронта. Слева и справа работали различные наши группы. Где-то группа зачищала территорию, где-то обеспечивала «коридор» для беженцев, где-то работала разведка, скрытно проникая в тыл врага. Все подразделения в отведенном направлении замыкались на Саида, вся его группа, в том числе и мы, двигалась к «Азовстали» со стороны Сартаны. В большем масштабе данной операции работала еще регулярная армия МО РФ и «Ахмат», но, как говорил сам Саид, из-за частой смены карты боя невозможно было понять, с какой стороны у тебя какие соседи и какие у них в голове маневры. Поэтому надо четко следовать своим задачам в огневом направлении, а то были случаи, чего греха таить, когда «зазевавшиеся» соседи выходили из своего огневого направления на чужое и попадали под удар своих же сил.

– Ты должен понимать одно, – шутил Саид, и в его шутках всегда была доля горькой правды, – впереди враг, сзади друг, а по бокам… а по бокам «условно» наши территории.

Теперь впереди нашей группы шел Балу. Он двигался бесшумно, словно тень, каждый его шаг был выверен, каждое движение просчитано. За ним двигался Щорс, его автомат был наготове, глаза сканировали местность. А за ним уже я, чувствуя себя неуклюжим и неумелым в этом танце смерти. Сзади меня шли еще два бойца, которые прикрывали тыл и смотрели за небом, затаив дыхание. В какой-то миг Балу остановился и жестом показал остановку. Вся группа присела на корточки, мгновенно растворившись в разрушенном ландшафте, и начала смотреть по сторонам на окна окружающих нас девятиэтажек. Балу, как ястреб, цепким взором осматривал окна дальней девятиэтажки, словно проходил каждый этаж, каждый балкон невидимым сканом, пытаясь уловить малейшее движение, малейший отблеск. Наконец, его сенсорный взгляд остановился, и он стал изучать один балкон.

– Снайпер! – скомандовал Балу, его голос прозвучал резко и четко. И в тот же момент раздался одиночный, сухой выстрел, а через секунду – звенящий рикошет от лежащего рядом каменного валуна, который в прошлом, видимо, был чьим-то балконом. Вся группа в один рывок переместилась за угол ближайшего дома, я это сделал по старой привычке не без помощи Щорса, который толкнул меня в спину.

– Видел? – спросил Щорс у Балу, его дыхание было быстрым и поверхностным.

– Да, – сказал Балу, кивнув головой. – Девятый этаж, на балконе голубое полотенце.

Эти слова, такие обыденные в мирной жизни, здесь звучали как приговор.

– Но, как ты его увидел, заранее? – удивился я, не понимая, как можно было увидеть невидимую угрозу.

– Балу их не видит, он их чувствует, – восторженно кивнул Щорс, и в его глазах промелькнула гордость за товарища. – Его предки были из характерников, магов Запорожской Сечи, – добавил он, понизив голос до заговорщического шепота. – А атаман их, Иван Сирко, мог даже, говорят, в волка обращаться.

– Ну, в волка – это уже, конечно, сказки, – улыбнулся Балу, и в его глазах промелькнул огонек.

– Но вот то, что наш Балу пулю чувствует, это он уже не раз доказал и не раз тем самым жизнь нашим бойцам спас, – подытожил Щорс. – Так, Балу, дай нашим в «эфир», что мы на «желтом доме» снайпера срисовали, кто там с наших сейчас его отрабатывает, пусть аккуратнее будут, а нам лучше его обойти.

И мы стали обходить наше укрытие с обратной стороны.

– Гриф, Гриф, Балу – прием, – стал вызывать в рацию Балу, его голос звучал спокойно и уверенно. Через «одну малую» (на армейском сленге так обозначают минуты) в рации послышался каркающий голос:

– Гриф на приеме.

– Гриф, «желтый дом» твои отрабатывают? Мы там гнездо срисовали, по нам отработал, – сказал по радиостанции Балу.

– Да, мои, есть точные координаты, к чему привязываться? – раздался голос в «эфире».

– Ориентируйся на крайний, на голубое полотенце, как принял меня? – дал координаты Балу.

– Принял, принял тебя, братка, – раздался голос Грифа, и сквозь помехи было слышно его облегчение. – Смотри, моя пчелка координаты взяла, но вам нужно будет немного побегать, чтоб мы точно навелись.

– Ну что, джентльмены, – сказал Щорс, когда мы подошли к краю дома. Отсюда нужно будет немного пробежать, чтоб помочь Грифу. Все готовы? Юрист, – обратился ко мне Щорс, и я почувствовал, как сердце екнуло. – Ты у нас «ценный», тебе не предлагаю.

– Я, как все, – сказал я, стараясь, чтобы голос мой звучал твердо.

– Ну, смотри сам, – сказал Щорс, и в его голосе вдруг прочиталось уважение к моему решению, тонкое, почти незаметное. – Значит так, бежим все вместе, так снайперу тяжелее будет прицелиться, и скорее всего смажет выстрел. Я бегу за край той плиты, – Щорс указал в сторону разрушенной сторожки, ее остатки торчали из земли, как обломки древнего идола. – Балу, ты с Корнетом к той яме, Чибис, ты с Юристом к углу того дома. Понятно? – спросил Щорс.

Все кивнули в согласии головой.

– Ну что, братцы, с Богом, – сказал Балу, его голос звучал почти торжественно, и все выбежали из-за дома.

Знаете, такой маневр мне напомнил почему-то мое детство в Севастополе, когда мы играли в казаки-разбойники и бежали в атаку двор на двор, как одно целое, не зная, кто будет против нас, но мы были вместе, а значит, мы были сильны и непобедимы. Раздался выстрел, и облачко пыли поднялось в паре метров от моих ног. Еще секунда – и я мог быть мертв. Тут же в трехстах метрах в стороне я услышал характерный «выход», глухой, утробный звук, вспышку и движение снаряда в сторону балкона с голубым полотенцем. Через несколько секунд раздался оглушительный взрыв, и густой дым повалил на месте, откуда работал по нам снайпер.

После нашей пробежки, которая казалась бесконечной, хотя длилась от силы минуту, мы собрались на том месте, куда бежал я и Чибис. Усталость навалилась разом, но адреналин еще гудел в ушах.

– Что это было? – поинтересовался я, пытаясь отдышаться.

– Шайтан-труба, – улыбнулся Балу, его глаза блестели. – Огнемет «Шмель».

– Теперь, если там кто-то и был, то земля ему стекловатой, – зло улыбнулся Корнет, и его улыбка была страшнее любой угрозы.

– Ну что, братцы, почти дошли, – скомандовал Щорс, его голос звучал уже более спокойно.

Перед нами начинался частный сектор. Улицы тянулись длинными рукавами, извилистыми, словно вены мертвого города. Дома стояли, как призраки: их крыши провалились, стены зияли черными дырами, покосившиеся заборы, словно выбитые зубы, торчали из земли. Обгоревшие деревья стояли, как безмолвные свидетели, их черные ветви тянулись к небу в немом упреке. И тишина… гробовая тишина. Нет, не в целом тишина: работу нашей артиллерии, групп Саида и наших соседей было слышно; глухо, откуда-то издалека доносились отголоски войны, но конкретно в этом месте, в которое мы заходили, была оглушающая, звенящая тишина. Она давила, обволакивала; казалось, что сам воздух замер в ожидании. Эта тишина была зловещей, могильной, она звенела в ушах, она кричала о смерти, о разрушении, о чем-то невыносимом, что было здесь, в этих руинах. От этой тишины становилось страшнее, чем от любого грохота. Она была предвестницей новой беды.

– Ну что, парни, работаем, как в прошлый раз, – скомандовал Щорс, его голос рассекал тишину. – Чибис и Корнет со мной на старую позицию к яме и пытаемся ее вскрыть, а ты с Юристом, – Щорс обратился к Балу, – идете в обход и выкуриваете его.

Мы разбились на условные группы. Щорс со своей группой двинулся к предполагаемому месту по дороге, а мы с Балу отошли в сторону забора ближайшего дома, чтоб визуально можно было видеть нашу группу и просматривать дома. Наш пулеметчик не заставил себя ждать. Раздался сухой, отрывистый треск пулемета, он выплюнул сотни пуль в сторону дороги, словно безумный пес, рычащий на невидимого врага. Щорс с группой попрыгали в импровизированный окоп – в воронку, которая, видимо, образовалась от прилета снаряда. В рации у Балу раздался голос Щорса, хриплый, но четкий:

– Ну что, срисовали?

– Щорс, только направление, – произнес Балу, его взгляд, словно рентген, пронизывал стены. – А можете по-сомалийски дать очередь в сторону дома с красной крышей?

– Принял тебя, – раздался голос Щорса, и тут же из их окопа раздалась автоматная очередь, короткая и еще одна.

Тут же, словно вторя ей, из окна времянки, которая стояла рядом с домом с красной крышей, раздалось стрекотание пулеметных выстрелов, сухих, резких, злых.

– Попался, красавчик, – хищно улыбнулся Балу, и в его глазах загорелся азарт охотника.

И снова в рацию:

– Щорс, мы его срисовали, дай через каждые две малые короткие очереди, чтоб на себя отвлечь в том же направлении, а мы сейчас к нему сзади зайдем. Балу посмотрел на меня, улыбнулся, дал мне гранату, тяжелую, холодную, зловещую на ощупь, и рассказал про свой план обойти сторожку с двух сторон и закидать ее гранатами.

– Заходить и рисковать не будем, вдруг «сюрприз», – его голос был тверд, не допуская возражений, – но ты иди за мной след в след, чтоб по пути ничего не снять.

Мы перелезли через забор, старый, покосившийся, его доски скрипнули под тяжестью сапог, но никто не обратил на этот звук внимания. Каждое движение было осторожным, выверенным, мы двигались к нашей цели, пригибаясь и прячась, как в детстве, когда воровали яблоки из чужого сада. Сердце колотилось в груди, отбивая бешеный ритм, в ушах шумела кровь – адреналин зашкаливал. Еще один забор, и мы уже на нужном нам участке. Раздалась опять очередь от Щорса, сухая, резкая, словно трескучий, морской ураган, и тут же, словно эхо, вторил ей пулемет, его стрекотание было яростным, неистовым. Балу оценил взглядом бытовку – невысокое здание размером пять на десять метров с одним окном, точнее, проемом от окна, и полуоткрытой дверью, будто приглашающей войти в объятия неизвестности. Видно, до войны хозяева использовали ее для хранения садового инструмента и прочего барахла. Балу дал мне последнее указание по нашему плану:

– Ты станешь возле окна, я возле двери. Как только он начнет снова на Щорса огрызаться – кидаем гранаты. Как кидать, знаешь? – его взгляд пронзил меня насквозь.

– Учили, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

– Ну и отлично, тогда не будем его заставлять нас ждать.

Балу еще раз посмотрел на меня, подмигнул глазом, в котором плясали чертенята, и произнес:

– Хорошей охоты, человеческий детеныш!

План Балу полностью реализовался, словно был написан наперед. После того, как на автомат Щорса начал реагировать наш пулеметчик, я тут же, не раздумывая ни секунды, забросил гранату в окно. В момент броска в голове тогда была одна мысль, такой себе синдром отличника: главное, по-тупому не завалить шедший до этого идеально план. Ну типа, рванул чеку, а граната выпала, или кинул ее в окно и попал в раму, или вырвал чеку и кинул ее вместо гранаты, ну и прочие нелепости, которые могут показать только в юмористических передачах типа «Шоу Бенни Хилла» (да-да, я настолько старый, что смотрел в детстве именно это шоу). Тогда я не переживал за парней, я понимал, что Балу справится, я переживал за себя, за свою репутацию, за то, что на этом моменте можно ставить крест на моей военной карьере, не успев даже ее начать.

Но все, к счастью, случилось нормально. Граната из рук не выпала и целехонькой залетела в окно, миновав раму. Я так понял, что пулеметчик даже не понял, что к нему залетел «подарок», так увлечен он был своей охотой на живца, поливая огнем позиции Щорса, и тут случилось неожиданное. Время остановилось, оно словно перестало идти, замерло на одном месте. Вот должен был произойти взрыв, но взрыва не было. Мне показалось, что прошло несколько минут, но на самом деле это были лишь доли секунды.

«Неужели осечка? – пронеслось в голове. – Неужели провал?»

Но тут прозвучал глухой взрыв, второй, и из проема окна, повалил густой, едкий дым вперемешку с пылью, застилая все вокруг.

После того, как работа была выполнена, и мы, пригнувшись, зашли в дом, в личных вещах стрелка мы нашли карту с обозначенными огневыми точками и их дислокацией в нашем районе. Это был мой первый трофей и мое первое доказательство, что враг существует, и он реален. Тот снайпер, которого мы обнаружили и которого «отработала» группа Грифа, был как раз его прикрытием. Видно, поэтому он и не переживал, что к дому кто-то сможет подойти.

– Надо будет по возвращении на базу сказать спасибо Грифу и его пчелке, хорошо отработали, а то нам так просто было бы к пулемету не подойти, – сказал тогда мне Балу.

Моя первая маленькая победа была за мной, а это был хороший знак на всю будущую службу, символ того, что я могу, что я способен выживать в этом аду. Моя душа, хоть и напуганная, но гордая, вздохнула с облегчением. В этот момент я понял, что война – это не только ужас и смерть, но и мгновения торжества, мгновения победы над врагом, над собой. Они, эти мгновения, дают силы идти дальше.