По моему субъективному мнению, от тебя конкретно на войне зависит гораздо меньше, чем от ряда факторов, которые тебя сопровождают. Я пришел к этой мысли не в теплом кабинете и не в разговоре «по душам», а там, где воздух пахнет кирпичной пылью, горелым железом и чужим страхом, который ты невольно вдыхаешь вместе с кислородом. Нет, безусловно, твоя сноровка и подготовка дают тебе огромный плюс. Я и сам когда-то держался за эту мысль, как за спасательный круг: если ты тренирован, если ты не теряешься, если руки помнят, как стрелять и как двигаться, значит, шанс есть, но твои шансы выжить при плохой команде стремятся к нулю, и это «ноль» не красивый, не математический, а реальный: это когда ты уже все сделал правильно, а рядом кто-то сделал неправильно, и твоя правильность становится просто лишней подробностью. Пожалуй, только в фильмах можно увидеть киногероя, который в одиночку сражается с целой армией и при этом остется в живых. В жизни все гораздо проще: герои погибают первые, в живых остаются лишь профессионалы. Я не романтизировал это и не пытался звучать умно, просто видел: порыв, удаль, «сейчас я покажу» очень часто заканчиваются мешком и тишиной, а профессионализм, как ни странно, иногда выглядит не героически, а буднично: лечь вовремя, не высунуться лишний раз, промолчать, дождаться команды, прикрыть, отступить на два шага, чтобы потом сделать один, но верный.

Слаженная работа команды как раз и есть признак профессионализма. В те дни я начал чувствовать команду телом: по тому, как рядом дышат, как быстро реагируют, как молча понимают жест, как не суетятся, не спорят, не «доказывают», а делают. Очень страшно, когда рядом наоборот: шум, хаос, бравада и пустые слова. Здесь очень много зависит порой от твоего командира. Это не высокопарные слова. Командир – мозг любой операции: от его решения зависит исход. Иногда ты смотришь на человека, который держит карту или слушает доклад, и понимаешь: в его голове сейчас чьи-то семьи. Не абстрактно, не «личный состав», а конкретно: мать, которая ждет звонка, жена, которая делает вид, что не плачет, дети, которые не понимают, почему папа не дома. Если командир умеет думать, он будет беречь людей так же естественно, как бережет собственные руки. Для этого командир должен не только видеть картину боя, но и анализировать, принимая решения с учетом изменения обстановки. В реальности обстановка меняется не «по учебнику», а как будто кто-то специально пытается тебя запутать: то тишина давит, то внезапно выстрел в щебень рядом, то связь пропала, то вместо одного окна «работает» другое, и ты либо успеваешь перестроиться, либо платишь.

Любой военный стратег должен понимать, что от его принятого решения зависит, останется с ним элитное подразделение, или он оставит за своей спиной кладбище из молодых ребят. Это кладбище иногда не видно сразу. Оно может появиться через час, через день, через неделю, когда начинают возвращать вещи, документы, когда звучат фамилии людей, которые еще недавно смеялись и спорили из-за мелочей.

У Наполеона Бонапарта есть одно замечательное изречение: «Войско баранов, возглавляемое львом, всегда одержит победу над войском львов, возглавляемых бараном». Тогда, в Мариуполе, это не казалось цитатой из книжки. Это было как диагноз. Я видел это воочию в Мариуполе, когда ребятам поступали команды заезжать в город на БТРах, что они трусы и не исполняют приказ; и только после того, когда наших пацанов несколько раз сожгли «Джавелинами», было принято решение заходить в город «пешком». Я помню, как после таких команд у некоторых менялся взгляд: не страх даже, а обида, потому что трусость там была ни при чем. Там было понимание реальности. Но реальность редко интересует тех, кто привык командовать «в общем». Задумывались ли те, кто таким путем принимал суровую действительность городских боев, что слишком высока цена таких необдуманных решений. В такие моменты внутри поднимается злость, но злость бесполезная: она не возвращает людей. Она просто разъедает изнутри, оставляя горечь, которую ты не имеешь права показать. А сколько было случаев, когда при маневрах часть ребят просто случайно забывали и оставляли их на верную смерть или специально, для получения очередного ордена, отдавали приказ всех положить. Я слышал подобные истории и раньше, еще до фронта, и относился к ним, как к мрачным легендам, но война быстро объясняет: легенды тут часто оказываются статистикой.

Мне повезло, на моем военном пути попадались командиры, которые ходили с нами в бой, были на острие битвы, понимали, что нужно сделать в ту или иную минуту, и, как следствие, ребята оставались живыми. Этому же принципу следовал и я. Каждый раз, когда приходилось принимать решение, я ловил себя на мысли: самое страшное не погибнуть самому, самое страшное – потом смотреть в глаза тем, кого ты привел, и понимать, что где-то там, за их спинами, есть дом, где верят командирам и ждут возвращения своих родных. Погибнуть за Родину почетно, но кто тогда будет за нее сражаться?!

После возвращения к Саиду во мне было одно чувство, чувство благодарности всем и каждому. Не восторг, не облегчение даже, а именно благодарность, как будто тебе вернули долг, который ты и не надеялся получить: Саиду – за выверенный план, Щорсу – за принятие правильных решений на местности, Балу – за чувство локтя во время боя, Грифу и его «пчелке» за то, что мы остались живы, а не стали очередным трофеем вражеского снайпера.

Я помню, как мы зашли в штаб. Усталость и там не уходила, но становилась тише. Как будто стены принимали на себя часть напряжения. Саид поднял на меня глаза и улыбнулся так, как улыбаются люди, которые слишком много видели, чтобы смеяться по-настоящему.

– Ну как? – улыбнулся Саид, как только мы зашли в штаб. – Понравилось?

– Спасибо, Саид, – сказал я, – и за автомат, и за план, и за команду.

В моих словах не было иронии. Я, действительно, был благодарен ему за грамотное руководство боем. Ведь не будь с нами рядом Грифа, которого направил к нам в помощь Саид, не понятно, как сложилась бы тогда наша судьба и исход боя с пулеметчиком. В тот момент меня одолевали другие тревожные мысли. Они не отпускали, даже когда вокруг становилось «спокойно», потому что на войне спокойствие бывает обманчивым: это просто пауза, в которой ты успеваешь подумать о том, о чем в бою думать нельзя.

У меня, как у немногих из нашего отряда, был хоть какой-то, пускай не боевой, но оперативный опыт. До этого, когда я служил оперативником, мне приходилось и стрелять, и вламываться в воровские «малины» с обыском, да и в институте я довольно метко стрелял. Позднее, как показала суровая военная действительность, данные навыки мне не сильно пригодились здесь, когда против тебя не просто жулик, а хорошо подготовленный солдат с хорошим вооружением. Иногда я вспоминал свою прежнюю уверенность, и мне становилось почти стыдно: как будто я путал разные миры. Там ты входишь в квартиру и знаешь: стены тонкие, но правила понятны. Здесь правил нет. Здесь любой проем может быть последним. Я прекрасно понимал, что не будь рядом Щорса и Балу, я бы так и остался где-то между развалинами мариупольских девятиэтажек. И мой КМС по тайскому боксу был бессилен против снайпера: только чутье, только адреналин, только быстрые ноги, ну и, конечно, недремлющий Ангел-хранитель. «Ангел-хранитель» на войне звучит не как религия и не как красивое слово, это как признание: есть вещи, которые ты не контролируешь, есть миллиметры, которые решают, попадет или нет, есть секунда, в которую ты вдруг пригнулся, сам не зная почему.

Основная масса нашего отряда была не просто возрастной, многие из них автомат видели первый раз в жизни. Я помнил их радостные и удивленные глаза, когда они крутили автоматы у себя в руках и спрашивали меня: «Автомат, настоящий, мне? А как он работает?» Им через несколько дней предстояло встать в один ряд с опытными бойцами и самим освобождать Мариуполь, и тут не будет ни Щорса, ни Балу. Сколько продлится их бой и чем закончится, предположить было нетрудно, а главное, я был бессилен что-то поменять.

Это бессилие иногда тяжелее страха. Страх толкает бежать или стрелять, а бессилие просто лежит внутри камнем: ты знаешь, что будет трудно, и ты знаешь, что не всем хватит опыта и удачи, и при этом ты не можешь остановить ход событий.

Эта суровая действительность тяготила меня. Когда ты командир, ты должен думать прежде всего не о себе, а о ребятах, об их семьях; тебе доверили самое дорогое – жизнь.

В штаб, довольный, зашел Гриф. Он двигался свободно, с той редкой уверенностью, которая появляется у человека после удачного выхода: как будто он на пару часов отыграл у войны право дышать.

– А ловко Белка, пчелка наша, вашего снайпера «Шмелем»?

– Да, – улыбнулся я Грифу, – спасибо большое и тебе, и пацану вашему, за четкость и скорость в работе.

Гриф удивился, а Саид рассмеялся:

– Ты только Белку, когда увидишь, пацаном не назови, а то она обидится.

– Она? – настало время удивляться мне. – Девушка? На войне? В реальном бою?

Хотя я помнил о своей знакомой Аньке, которая сейчас тоже, наверное, где-то сражается на подступах к Мариуполю. От этой мысли почему-то стало еще тревожнее: будто война специально показывала мне одни и те же лица, чтобы я не мог отмахнуться.

– Да, она у нас фору даст многим бойцам: и с «плетки»[4], и со «Шмеля» хорошо работает; за ней «укропы» настоящую охоту устроили, наша Анютка у них как «Рыжая фурия» значится, боятся ее, ненавидят, но и уважают.

Я услышал это имя Анютка, и у меня внутри все провалилось, как будто пол под ногами исчез на секунду. Меня вдруг как окатило из душа.

– Саид, спросил я, – а как фамилия у вашей Белки?

Саид нахмурил брови:

– Да не помню, какая-то не русская… Илясова, что ли.

Анька. Моя знакомая Анька. Это была она.

Вот где точно можно сказать, что пути Господни неисповедимы. Но как?

Саид увидел мое лицо.

– А что такое?

– Саид, да это же моя хорошая знакомая еще с 2015 года. Я же после разговора с ней и принял окончательное решение ехать на фронт. Больно совестно мне стало, что девчонка воюет, а я дома на диване сижу. Я уже и не думал, что мы встретимся… А где она? – спросил я.

Гриф почесал бороду:

– Да где-то тут была. Может, пошла помыться да поесть. А то мы на задании были три целых дня, а она вроде как девочка… ну и вроде как хочет следить за собой.

Я слушал и понимал: да какая там «девочка», там боец. Но именно это слово, простое, человеческое, неожиданно кольнуло: за всей их «работой» она все равно оставалась живой. Не символом, не легендой, а человеком, которому хочется умыться и поесть.

– Слушай, – взмолил я Грифа, – найдите ее. Скажите, что она сегодня своего старого знакомого спасла. Пусть придет.

Гриф позвал какого-то бойца и приказал найти Белку:

– Скажи, пусть к Саиду на базу идет. Тут ее старый друг Юрист ждет.

Саид обратился ко мне:

– Кстати, Юрист, забыл выразить тебе благодарность за пулеметчика. – Щорс сказал, что это ты его «забаранил».

Я почувствовал, как мне стало неловко, не потому, что не заслужил, а потому, что на войне любая похвала цепляет страх: а вдруг в следующий раз не получится, а вдруг ты привыкнешь к признанию и расслабишься хотя бы на миллиметр.

– Награды у меня нет, но вот, – и он протянул мне свою зажигалку «Zippo», – держи, дарю!

Я смущенно посмотрел на Саида.

– Да я-то что… это пацаны… я-то вроде как только помог.

– Держи, держи! – сказал Саид. – Заслужил!

Я взял в руки подаренную зажигалку. На тот момент она была для меня дороже всяких орденов и медалей, ведь это был символ признательности моих действий со стороны такого именитого бойца и командира, как Саид. Я положил зажигалку в нагрудный карман и почувствовал ее вес, как якорь: маленькая железка, а будто держит тебя в реальности.

В комнату вошел Грек. Его лицо было встревоженным. Грек был из тех, кого война делает сухими и точными, как инструмент. Жилистый, с плечами, которые казались шире из-за броника и привычки держать корпус собранным. Лицо обветренное, сероватое от усталости, словно он неделями не снимал с себя пыль дорог.

– Юрист, собирайся, надо ехать на базу, вам поступило срочное боевое задание из штаба.

Я срочно засобирался. Попрощавшись с Саидом и Грифом, вышел на улицу с Греком. В голове крутилась мысль: мне было жаль, что я не встретил свою знакомую Аньку, которая спасла тогда нашему отряду жизни. Уже садясь в машину, я услышал за спиной голос Саида:

– Вон он, Белка, твой знакомый, Юрист!

И до боли знакомый, встревоженный и уставший женский голос:

– Саид, да не знаю я его.

Я обернулся. На пороге в штаб стоял Саид, а рядом с ним стояла девушка в грязной военной форме с распущенными, тоже грязными, рыжими волосами. В этом образе еле улавливался образ той Аньки, которую я знал. Лицо было каким-то сухим и безжизненным, как после долгой болезни или голода. Кожа натянулась на скулах, будто война стерла с нее все лишнее, оставив только кости и упрямство. Губы потрескались, вокруг рта залегла сероватая тень усталости, а под глазами пролегли темные провалы, словно она не спала не сутки и не двое, а целую вечность. Глаза ввалились, но в них чувствовалась настороженность хищника: не злая, а рабочая, привычная, как у людей, которые не имеют права расслабляться. На левой щеке виднелась свежая ссадина, красная, неровная, будто задела о кирпич или железо, и от этого ссадина смотрелась особенно живо на фоне ее высохшего лица. Она стояла ровно, но по тому, как держала плечи, было видно: спина болит, руки забиты, тело на последнем терпении. И все равно держится. Я тоже сразу не признал в этой фигуре свою знакомую, только голос. Я подошел к ним:

– Анька, это ты? Это я, Дима, – сказал я.

Она смотрела несколько секунд, будто перебирала в памяти старые фотографии, и вдруг будто щелкнул выключатель. В глазах вспыхнул огонек, на лице проступила улыбка, такая настоящая, детская и родная, что у меня внутри что-то болезненное отпустило.

– Димка… – голос у нее звенел, как раньше, только теперь в этом звоне была сталь. – Это ты? Тебя не узнать. А ты что тут делаешь?

Я улыбнулся. Вид мой сейчас и вправду отличался от того сытого мужчины на диване, который в последний раз общался с ней по видеосвязи из дома. Лицо похудевшее, вытянутое, глаза приобрели стальной взгляд, который свойствен всем солдатам, проходящим горнило войны; большая борода с появившейся внезапно проседью и непривычная военная экипировка.

– Да я как с тобой пообщался, не мог больше дома сидеть. На следующий день подписал контракт и сюда, – улыбнулся я.

Она покачала головой, будто не верила, а потом спросила тихо, по-сестрински:

– А Олечка как?

– Я ей не все рассказываю, – ответил я, стараясь спрятать правду за полушуткой. – Говорю, что в тылу. Зачем им там лишнее, чтоб переживать?

А затем уже серьезно, посмотрев в Анькины глаза, добавил:

– Спасибо тебе, Анют.

Анька смущенно спросила:

– Да за что?

Я ответил:

– За то, что тогда отработала по снайперу и спасла фактически мне и ребятам жизнь.

Анька улыбнулась:

– Работа у меня такая, жизни нашим ребятам спасать.

Я крепко обнял Аньку за плечи, и это были объятия не просто старых друзей. Это были объятия кровных родственников, брата и сестры, родственных душ, которых сделала родственниками война.

– Береги себя, – прошептала мне Анька.

– Ты тоже на рожон не лезь, дай Бог еще свидимся, – сказал я ей в ответ.

Мы попрощались. Я сел к Греку в машину, и мы поехали. Обернувшись, я увидел, как Саид, прощаясь с нами, поднял вверх, как Че Гевара, кулак, а Анька по-сестрински перекрестила уезжающую машину.

Мы ехали обратно в Безыменное для получения боевой задачи. Дорога стучала под колесами, как метроном. Этот стук почему-то резал по нервам сильнее, чем недавняя стрельба. В бою ты живешь короткими командами и движением, а в дороге у тебя появляется время думать. Именно это вот время на войне иногда самое опасное. Я смотрел в лобовое, где темнели посадки, и пытался удержать в голове ее лицо. Не для романтики, не для воспоминаний, просто чтобы не забыть, что за словом «боец» иногда стоит вот такая Анька: высушенная, грязная, с ссадиной, и все равно улыбающаяся, как будто ей не больно, как будто ей можно. Грек молчал долго, потом сказал, не отрываясь от дороги:

– С Белкой повезло вам тогда.

Я посмотрел на него.

– Повезло, – согласился я. – Только это не везение, это человек такой.

Грек хмыкнул, но без улыбки:

– Людей таких мало.

Я промолчал, потому что в этот момент я снова услышал ее голос: «Работа у меня такая, жизни нашим ребятам спасать». И мне стало стыдно, что я не успел сказать ей еще одно: она не просто спасает, она держит в людях что-то человеческое. Одним своим существованием в этом аду.

Грек молчал долго, потом сказал, не отрываясь от дороги:

– Повезло тебе, что успел увидеться. Не всегда так бывает.

Я хотел ответить «да», но вместо этого сказал другое, потому что оно было честнее:

– Она изменилась… Я ее по голосу только узнал.

Грек коротко кивнул.

– Все меняются. Кто быстрее, кто медленнее. Вопрос только, что внутри остается.

Грек снова заговорил, на этот раз тише, как будто разговор был не для ушей, а для внутренней фиксации:

– Не привыкай к встречам. Сегодня увидел – завтра может уже не быть.

Я кивнул.

– Я знаю.

Но правда была в том, что я не знал. Не по-настоящему. На уровне слов – да. На уровне опыта – только начинал.

Я снова нащупал в нагрудном кармане зажигалку, подаренную Саидом. Металл был теплый от тела, и я поймал себя на мысли, что держусь за нее, как за подтверждение: то, что было там, у Саида, не приснилось. Война реальна. Дружба реальна. Благодарность реальна. А значит, и смысл есть.