Ночью, как и обещал Ирбит, привезли оружие. Тишина прифронтовой ночи была нарушена лишь шелестом шин прибывшего КамАЗа да приглушенными голосами.

Около двух ночи к нам в офицерскую, где мы дожидались, скрючившись на топчанах, зашел Грек. Его лицо, обычно невозмутимое, было сосредоточено.

– Поднимайте бойцов, только без лишнего шума, пусть разгружают оружие и БК.

Рядом с Греком стоял мужчина лет пятидесяти, среднего роста и телосложения, в военной форме «пиксель».

Из-под распахнутого ворота формы виднелась тельняшка в голубую полоску – верный признак десантника. Волосы его были коротко стрижены, седые, словно посеребренные инеем. Взгляд его был веселым, искорки танцевали в глазах, но по нему читалось, что человек прошел войну. В его глазах я видел отголоски пережитого ада, знание смерти, но при этом в них не было опустошенности, а, напротив, какая-то глубинная, спокойная мудрость.

– Знакомьтесь, – продолжил Грек, его голос был глухим на фоне общего нетерпения. – Это ваш новый начальник службы РАВ, позывной «Прапор».

Прапор протянул руку, его ладонь была шершавой и сильной.

– Володя, – улыбнулся он. Улыбка его была такой широкой и открытой, что сразу располагала к себе.

Прапор был из первой волны ополчения, которое встретило в окопах битву за освобождение Донбасса, когда еще не было регулярной армии, а были лишь немногие, кто встал на защиту своей земли. Как бывший десантник, проходивший службу еще в СССР, он после службы работал на шахте горняком. Его руки, привыкшие к тяжелому труду, не дрогнули в 2014 году, когда он, как и многие дончане, не принял киевский переворот и, взяв в руки винтовку, пошел защищать Родину. На его счету было много успешных боестолкновений с силами АТО. Командование сразу распознало в нем опытного бойца и поставило его командиром одной из спецгрупп сформированного тогда ополчения. После ранения он стал военным комендантом Тельманово в ДНР. Буквально полгода назад вышел на пенсию, но дома оставаться не смог. Душа звала обратно, туда, где решалась судьба его земли и его народа. Как только представилась такая возможность, он снова рванулся на фронт. Откуда они были знакомы с Греком, я до сих пор не знаю. Могу только предположить, что это связано с боевым путем обоих участников. В последующем, после завершения моего контракта, Прапор возглавит наш батальон. Будет еще много смелых боев и бойцов, кто навсегда впишет свое имя в эту историю, а пока мы вышли к разгружаемым КамАЗам, и Прапор начал с деловитостью, присущей всем прапорщикам, бегать возле разгружаемых ящиков.

Сам Прапор говорил, что его позывной в честь флага, но по повадкам он был настоящим прапорщиком, в хорошем смысле этого слова: хозяйственный, дотошный, переживающий за каждую мелочь.

– Аккуратно, аккуратно! – по-отечески бегал он среди бойцов и ящиков, его голос был полон беспокойства. – Погнете, а вам из них потом стрелять! – причитал он, словно эти автоматы были его родными детьми.

– Да не тяни сам плиту, она весит как два тебя! – возмущался он, когда наши бойцы стали спускать минометы.

– Давайте, я доски подложу, а ты аккуратно стравливай веревки! – шумел он, когда бойцы спускали с кузова КамАЗа ящики со «стодвадцатками» – минометными минами.

Все привезенное оружие и БК бойцы сгружали с КамАЗов и заносили под чутким руководством Прапора в заранее подготовленный для этого домик. В целом, за пару часов мы разгрузили все привезенные «подарки» от Ирбита и пошли попытаться пару часов поспать. У меня сказывалась общая усталость в силу подхваченной простуды. Тело ломило, голова гудела, но радость от получения оружия хоть немного перекрывала физическую утомленность.

Утром началось закрепление привезенного оружия и выдача СИЗ (средств индивидуальной защиты) – бронежилетов и касок. Через час подъехала и форма. Я специально упущу тот факт, что в течение этого и двух следующих дней у нас проходил подгон СИЗа и формы для бойцов, а также замена ряда привезенных автоматов на более новые, и здесь не обошлось без вмешательства нашего главы Крыма, за что хочется выразить ему огромное спасибо, потому что на старте то, что нам привезли, напоминало больше инвентарь к фильму «9 рота»: стволы ряда автоматов были кривые, броня была второго класса, а в некоторых бронежилетах отсутствовали баллистические пластины. Стальные каски, которые нам привезли, были образца 1940 года, и да, форма была на всех бойцов одного размера, словно все мы были идентичными клонами. Скажем так: во всем этом теоретически можно было воевать, но недолго. Одна была надежда, что противник, с которым нам предстояло воевать, был одет и обмундирован так же убого. Уже по возвращении домой, когда глава Крыма нас встречал, оставшись с ним после торжественного мероприятия наедине, я узнал, что для того, чтобы все это нам поменяли и дали нормальные СИЗы и автоматы, ему пришлось поднять все свои связи в Министерстве обороны и с половиной из них поссориться.

Забегая вперед, скажу, что через несколько дней у нас все же получилось всех наших «туристов» нормально одеть и вооружить, и мы стали походить на нормальное боеспособное подразделение. Из рассказов наших инструкторов стало понятно, что тактическая аптечка на фронте нужна не меньше, чем автомат, а наша тактическая аптечка выглядела сравнимо с нашим изначально привезенным оружием.

Получить рану на войне – не редкость: осколок, случайная пуля, разрыв мины или снаряда – все могло привести к серьезной ране, вплоть до ампутации конечности. И здесь важно вовремя: закрутить турникет, уколоть обезбол с противошоком и остановить кровь. Для последнего нам любезно выдали… В этом месте должна звучать барабанная дробь… гемостатические губки и индивидуальные перевязочные пакеты, страна-изготовитель СССР.

– А оно вообще не просрочено? – поинтересовался Краб у нашего медика, подняв одну бровь.

– Да вы что? – удивился наш медик, его круглые глаза расширились. – Ему сносу нет!

Понимая, что такими «медикаментами» мы сможем максимум остановить кровь из носа, если вдруг глубоко будем ковыряться пальцем, мы с Греком приняли решение на котловые деньги закупить каждому бойцу нормальную тактическую медицину. Но оставим отступление и вернемся к нашему утру.

Золотой и Моряк

Оставив Краба и Прапора за старших по подразделению, мы вместе с Греком и Харьковом поехали на встречу с руководством подразделения, в составе которого должны будем воевать. Грек сказал, что нас должны прикрепить к армии ДНР, а конкретно к командиру ударной группы с позывным Саид. Мы доехали до Широкино, где к нам в машину подсел сопровождающий. Это был невысокий жилистый мужчина с запыленным лицом и острым взглядом, он должен был показать нам путь, где располагался штаб Саида. Мы выехали из Широкино и сразу повернули направо в поля. Сопровождающий пояснил, что так безопаснее, так как дороги заминированы, и попасть в штаб кроме как через Сартану не получится, дорога в Мариуполь взорвана. Двигаясь по полям, провожатый дельно командовал, уверенно и без обиняков:

– Так, тут поверни направо, вот за тем деревом сворачивай налево, вот здесь можешь ехать, а вот тут уйди с колеи и двигайся рядом с ней.

На полях то тут, то там виднелись площадки от нашей артиллерии, выжженная земля, разбросанные гильзы от снарядов – следы недавних боев. Кое-где видны были воронки от контрбатарейных ударов противника, черные провалы в земле, словно гигантские язвы. Наконец, мы проехали по еле сохранившемуся полуразрушенному мосту через Кальмиус и двинулись в сторону Мариуполя. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем отчетливее приближалась к нам война. Стояли полуразрушенные дома, остовы сгоревших машин, на обочинах видны были свежие воронки. Слышна была работа нашей артиллерии, тяжелый, утробный гул, сопровождаемый свистом приближающихся снарядов. В воздухе стоял удушливый запах пороха, гари и смерти, тяжелый, оседающий на языке привкус разрушения. Чем ближе мы к штабу, тем отчетливее слышна была настоящая, отчаянная война.

«Пацаны, вам понравится!» – вдруг вспомнил я слова «особистов». Какая же горькая ирония в этих словах! Мы проехали мимо нашей стопятидесятидвухмиллиметровой гаубицы, которая в этот момент как раз производила выстрел. Тогда, на мгновение оглохнув от оглушительного грохота, я понял, почему нашу артиллерию называют «Боги войны». Этот звук был физически осязаем, он проникал до самых костей, до мозга. Его мощь была невероятна.

Свернув снова по известному только нашему сопровождающему маршруту, мы подъехали к девятиэтажным домам. Даже, точнее будет сказать, к тому, что от них осталось. Обугленные остовы торчали из земли, как обглоданные кости. Кое-где были видны провалы в стенах, оголяющие внутренности квартир, как анатомический атлас. Кое-где – обгоревшие дыры вместо окон, пустые глазницы, глядящие в никуда. Картина больше напоминала какой-то апокалиптический фильм, чем суровую действительность, хотя действительность была еще страшнее, чем кино. И люди… люди, несмотря на нескончаемый грохот канонады, продолжали там жить. Они стояли, испуганные, дикие и замученные, с ведрами и кастрюлями, выстроившись в шеренгу возле машины с надписью на баке «Вода». В их глазах не было уже ни надежды, ни отчаяния, только тупая покорность судьбе.

– Еще немного, – весело, но при этом в полной сосредоточенности сказал наш «навигатор», его взгляд скользнул по округе, выискивая знакомые ориентиры. – Вот здесь поворачивай направо в частный сектор.

Звуки «прилетов» были все слышнее, но в этот момент к ним примешались еще стрекочущие звуки работы автоматов, сухие, отрывистые, словно треск бича. Я обратил внимание, что добела сжимал ствол своего автомата. Харьков тоже был напряжен: его плечи казались окаменевшими. Мне казалось, что в этот момент он мыслями вернулся к своему штурму Грозного, к тем дням, когда война была для него реальностью. Грек невесело пошутил:

– Ты нас сейчас на самое поле боя выведешь, – но в его голосе чувствовалось напряжение, нерв, натянутый до предела. Мы подъехали к одному двухэтажному дому, возле которого, как муравьи, бегали бойцы. Двор дома был затянут маскировочной сеткой, скрывая живую суету от вражеских глаз.

– Все, приехали, загоняй машину под сетку, а то «птички» срисуют, – весело сказал сопровождающий, и его голос звучал как приговор. – Конечная остановка, фронт!

Он вылез из машины и махнул рукой мужчине с густой бородой, который встречал нас на пороге.

Выглядел он, как обычно показывают боевиков из стран Ближнего Востока. Его борода была густой и черной, словно вороново крыло, подстриженная аккуратно, но без излишеств. Она придавала его лицу суровое и мужественное выражение. Глаза его, черные и глубокие, внимательно изучали нас, словно он пытался прочесть в каждом из нас всю нашу историю. На нем была чистая, но поношенная форма цвета хаки, плотно облегавшая его крепкое жилистое тело. На поясе висел пистолет, а из-за спины виднелся приклад автомата. Чувствовалась сила и уверенность, присущая героям американского кино: он был спокоен, невозмутим, но в каждом движении – скрытая мощь. В его облике сочетались аскетизм воина и некая внутренняя мудрость, словно он был одним из тех, кто видел всю изнанку войны и принял ее, но не сломался.

Грек вышел из машины, и мы последовали за ним. Он подошел к этому парню, внимательно посмотрел ему в глаза, затем еле заметно по-товарищески улыбнулся:

– Привет, Саид.

Саид тоже слегка улыбнулся. Это была улыбка настоящих профессионалов, которые при встрече старого друга минимально показывают свои эмоции, но за этой сдержанностью чувствовалась глубина отношений.

– Привет, Грек, – произнес он, и его голос был низким, спокойным, но с легкой хрипотцой.

Затем, как старые друзья на прощанье, они по-братски обнялись, крепко, по-мужски, без лишних слов. После этого Саид посмотрел на нас, его улыбка стала чуть шире. Он протянул мне свою сухую, но в то же время крепкую и жилистую руку.

– Руслан, – представился он, и в его голосе я услышал то самое спокойствие, которое редко встречается в мирной жизни, а на войне ценится на вес золота. В этот момент я понял, что нам предстоит воевать под началом настоящего воина.